Искатель, 1998 №2
Шрифт:
— Нет, я имею в виду натуральное пение, живьем… Потом же не отмоемся!
— Я сказал, это мои проблемы!
— Э-эх, ладно! Но учти, это будет средний уровень. Вытянуть можно только клиповым антуражем и скандалами.
— Это я обещаю.
— А что за парень?
— Сейчас.
Гремя стулом, Золотовский выбрался из-за стола, тяжело протопал к креслу, плюхнулся в него и, снова став величественным и суровым, притопил клавишу на пульте.
— Венерочка, ко мне есть посетитель?
Он вскинул
— Есть молодой человек. Он ждет уже полчаса.
Ткань вновь скрыла циферблат, и Золотовский, опустив руку, мягко приказал:
— Пригласи его ко мне, Венерочка.
Под щелчок зажигалки в кабинет вошел Санька. Вокзальная ночь все еще спала в складках его куртки, а запах сырых тряпок и дешевой жареной колбасы пробивал и сквозь едкий дух плохого одеколона.
Золотовский закурил, выдержал минутную паузу и спросил Аркадия:
— Изучил?
— Ты о чем, Эдик?
— Я говорю, изучил объект? Из этого парня надо сделать что-нибудь приличное.
У Саньки повлажнели ладони. Где-то под сердцем забурлила, кипятком зашлась ярость, поперла, понеслась к горлу, и он еле сглотнул, чтобы не дать ей выхлестнуться.
— Как он тебе?
— Средний уровень.
— А если волосы отпустить?
— Тогда… тогда… — Аркадий сощурился и стал похож на часовщика, к которому пришел новый посетитель с безнадежными часами. — Тогда получится что-нибудь похожее на Есенина. Если он, конечно, курчав.
— Он не курчав, — за Саньку ответил Золотовский, хотя вряд ли мог это знать. — Можно, правда, сделать химическую завивку…
— Можно что угодно. А как у него с голосом?
— Спой чего-нибудь, — пыхнул дымом Золотовский.
Даже в зоне Санька не ощущал себя вещью. Здесь ощутил. Ему хотелось сделать хоть шаг, но ноги почему-то не шли, будто и вправду он весь превратился в неподвижный шкаф. В горле было суше, чем в пустыне в полдень, но он все же собрал все силы к шее и прокашлялся.
— Давай-давай, не менжуйся! — еще развязнее кинул Золотовский, и Санька вдруг ощутил, что оцепенение прошло.
В стекле часов, которые все так же стояли в углу, отражалась до боли знакомая седая физиономия. Увидев ее, Санька сразу забыл о Золотовском. Седую образину с таким носом и такими усами он видел не так давно в зоне. Ей осталось лишь открыть рот, и тогда бы по металлическим зубам Санька точно признал Клыка. Именно он после ухода Косого в больничку должен был стать паханом. И появление его лица в стекле могло означать только что-то страшное. Больше всего в жизни Саньке захотелось сейчас обернуться, но он сдержал себя.
— «Царевна Несмеяна», — еле ворочая языком, проговорил он. — Слова
— Ты чего гонишь?! — выкрикнул из кресла Золотовский. — Шангин в «Что? Где? Когда?» играет, а Березовский — в Совете Безопасности замом у Рыбкина. Ты что, издеваешься?
— Эдик, не горячись, — простонал Аркадий.
— Что значит, не горячись?! А если над тобой издеваются?!
— Это правда песня Шангина-Березовского. «Трудное детство» ее просто реанимировала. Это один человек, а не два.
Губы Золотовского впились в сигарету и за одну затяжку сожгли не меньше сантиметра табака. Санька зачарованно смотрел на появившийся серый кончик сигареты. В зоне таким кусочком табака вволю накурились бы не меньше трех человек.
— Ладно. Гони своего Березовского, — разрешил Золотовский. — Один куплет.
— «Ты стой-ишь у окна, на-а дворе осенний ветер. Ты стопишь и молчишь, и не видишь ничего», — еле вытянул Санька.
Сухой язык с трудом ворочался под пересохшим небом. Он скорее мешал горлу, чем помогал ему. Хотя и горлу было не легче.
— «Потому-у что опять он пришел и не заметил, как ты лю-убишь его, как тоскуешь без него…»
— Хватит, — оборвал его Золотовский. — Ну как, Аркадий?
— Две ноты сфальшивил, — радостно сообщил он. — Средний уровень.
— А мне гении и не нужны. Ты же сам говорил, Аркадий, что и «Битлы» были средним уровнем, пока у них не появился продюсер Хинштейн…
— Эпштейн, — поправил он. — Да, он красиво раскрутил их на первых гастролях в Штатах. Почти все средства потратил на оплату толпе «фанатов», встречавших «Битлов» на американской земле. Зато потом как это вложение оправдалось!
— История, к сожалению, не повторяется. Ладно, в каком имидже ты его видишь? Волобуев тяготел к року…
— Ну, и зря! Сейчас деньги можно сделать только на попсе!
— А техно!
— Только на попсе! Будем лепить сладкого мальчика, который никак не найдет свою девочку…
— В этом имидже уже ниша занята.
— Ты имеешь в виду Сташевского? — угадал Аркадий и радостно потер ладошки. — Он уже сменил имидж. Теперь он в амплуа парня, от которого ушла девица. Тоже кассовый вариант. Все-таки основной зритель — бабы-дуры…
— Чуть не забыл, Аркадий!.. Он только что освободился. Может, сменим имидж на уголовный?
— Ни в коем случае! В той нише кого только нет! Там толчея, как в метро в час пик! Новиков, «Лесоповал», Гоша Арбатский, Толя Полотно, Трофим, Ваня Московский, Игорек Герман, Вова Гогин, Слава Клименков…
— Все-все-все! Убедил! Беру свои слова обратно! Композиторов сам подключишь?
— Это без проблем. Стихи — тем более. Сейчас все поэты — нищие. За копейки напишут.
— Не скажи, Аркадий! Я одного знаю. Ему по штуке за текст кидают.