Искатель, 1998 №2
Шрифт:
— Ты рубай, не стесняйся, — толкнул его в бок Андрей. — У нас все по-простому. Каждый вечер по очереди кто-то один готовит стол. Коньяк — обязательное условие. Остальное — по фантазии. А если тебя наша хаза удивила, то плюнь. Мы с первого дня решили на мебеля не тратиться. Копим на квартиры. Чтоб сразу купить. У нас же только Вовка москвичом был, а мы все, считай, лимитчики…
— Не оскорбляй, Андрюха! — громко отрыгнул Роберт. — Мы — не лимитчики. Мы в раскрутке. Когда-то и «Битлы» фуфлом были. А потом — б-бац! — и всемирная слава!
— Им все равно легче было, — вяло не согласился Виталий. — У них от рождения английская прописка была…
— Нет у капиталистов
— Чего вы кипятитесь? — удивился Андрей. — Одни мы, что ли, без квартир к Олимпу пробиваемся? А у кого они в Москве были-то?..
— У Пугачевой, — вставил уже почти уснувший за столом Виталий. — У Киркорова, у… у…
— Ну, еще у кого?
— У Леонтьева…
— А вот и ни фига! — поддержал Андрея Роберт. — Леонтьев тоже из приезжих. А сколько еще? — Он вскинул над бутылками руку и стал загибать пальцы: — Малинин — раз, Николаев — два, Королева — три, Свиридова — четыре, «Академия» — пять…
— И сразу шесть! — поправил Игорек. — Их двое.
— А разве не трое?
— Да иди ты!
— Все, поехали по второй! — прервал ссору Андрей. — Мы еще до полуночи пару темок прогоним…
— Опять соседи будут по трубам молотить, — напомнил Виталий.
— Пусть привыкают! — погрозил полу кулаком Роберт. — Потом, козлы, всем хвастаться будут, что по соседству со звездами жили…
После второго стакана разговоров уже было меньше. Второй стакан почему-то напомнил о еде, и дары супермаркетов стали быстро исчезать со стола. Саньке это действо показалось таянием снега под весенними лучами солнца, и когда он взял на пробу крабовую палочку, взял потому, что никогда не видел прямоугольных крабов, она холодком кольнула пальцы.
Хвост черных волос на затылке Андрея, торчащий по-конскому задорно, уже перестал удивлять Саньку. Как и странные ботинки Роберта с металлическими носами и металлическими же задниками с острыми кавалерийскими шпорами. Даже сонливость Виталия и едкая рыжина Игорька были уже родными и до боли знакомыми. Саньке захотелось их всех по очереди расцеловать, но накатило время третьего тоста, и враз помрачневший Андрей встал над столом с полным стаканом.
— Наверное, живи Вовка с нами, тут, ничего бы с ним не случилось, — сдавленно произнес он. — А так вот уже ровно полгода…
— Неужели полгода? — удивился Роберт.
— Точ-чно! День в день! — кивнул криво, по-пьяному Игорек.
— Без тебя мы, Вовка, шурудим по тухлым дискотекам, гоняем твои «фанеры», но это все не то, — продолжил Андрей. — Если можешь, прости, что мы не спасли тебя от убийц…
— С чего ты придумал убийц? — вскинул глаза от желтого сыра Роберт. — Он же того… сам…
— Нет, не сам.
— Ты что, чего знаешь?
— Догадываюсь…
Тишина придавила стол. Тишина вошла в каждого из пяти сидящих, но вошла по-разному: Андрей стал еще мрачнее, и его черная борода смотрелась бородой жуткого восточного мудреца, способного видеть то, что никогда не увидят простые смертные, Роберт тупо смотрел на золотую этикетку «Мартеля», Игорек беззвучно шевелил губками, а Виталий все-таки сумел приподнять пудовые веки. И только Санька не знал, что нужно чувствовать, потому что ни разу не видел их бывшего солиста живым. Он просто сидел и ждал, кто первым прогонит тишину.
— Лажа это, — уверенно сказал полупустой бутылке коньяка Роберт. — Наркота наш Вовка был. Ширялся не хуже солиста из «Нирваны». Тот копыта отбросил, и Вова…
— Ты что против Вовки имеешь?! — сгреб его, наклонившись, за грудки Андрей. — Ты… ты…
Пластиковый стакан под его пальцами сплющился, и коричневая жидкость толчками вылилась Роберту на грудь. Он ужа-ленно
— У-у!.. Вот идиот! Ты меня глаза лишил! — ударил он снизу по рукам Андрея.
Ударил — и сразу освободил себя от тисков. Санька посмотрел на мощные пальцы Роберта, похожие скорее на пальцы автослесаря, чем гитариста, и тут же Санькина ладонь вспомнила вялое ощущение рукопожатия Андрея в приемной Золотовского.
— Ладно. Извини, — сразу как-то обмяк бородач, швырнул треснувший стаканчик в угол кухни, к мусорному ведру, и налил себе до краев новый. — За Вовку, царство ему небесное…
Через полчаса, после еще трех тостов, коньяк закончился. За это время он успел победить Виталия. Ему притащили из хоз-шкафа в прихожей тоненький матрас напару с плотным синим комком, по сравнению с которым подушка в колонии общего режима смотрелась бы деталью королевской постели, уложили в маленькой комнате прямо на пол, и Виталий заснул, даже во сне смешно вытанцовывая пальцами по животу. Наверное, живот у него был электроклавесином, и он выжимал из него музыку быстрым перебором пальцев по ребрам-клавишам.
У Саньки в глазах бушевал жестокий шторм, но он все еще крепился, и, когда Андрей спросил: «Еще будешь?» — он кивнул, но, когда возвращал голову назад, в исходное, штормяга вскинул ее на такой высокий вал, что чуть не слетел со стула.
— Та-а… да ж-ждите! — отмашкой руки над столом отрезал сомнения Андрей и пролетел мимо Санькиного лица черным кустищем своих волос.
Он сгреб со спинки стула, на котором сидел, кожаную куртку, и торопливо, почти не качаясь, вышел из квартиры.
Саньке сразу стало одиноко. Роберт с Игорьком завели дурацкий разговор о каком-то нью-эйдже и о том, приживется он или нет, и ощущение собственной никчемности, приниженности стало еще заметнее. Он мог избавиться от него, только покинув двух спорщиков. Сунув в рот соленый ломтик сыра, Санька встал, покачнулся, но все-таки не упал. Шторм становился чуть тише, и от этого он почувствовал что-то похожее на радость. А может, этим вставанием он уже отделился от спорщиков и немного избавился от никчемности?
— Я — вниз… За… за Андреем, — пробормотал он.
— Он у киоска на закруглении, — неожиданно посоветовал Роберт. — Мы там всегда берем. У конечной остановки троллейбуса…
— По…понятно, — удивился трезвости Роберта Санька, с трудом натянул на себя куртку с утяжеленным плеером карманом и пошел вниз.
Троллейбусную остановку-закругление он увидел сразу. На ней было пустынно, и только один маленький оранжевый автобусик, у маршрута которого здесь тоже, видимо, была конечная остановка, печально стоял у тротуара. Над ним, на холме, светился желтыми окнами домик диспетчерской.
Визг тормозов и лязгание железа оторвали Саньку от разглядывания диспетчерской, где-то рядом с которой должны были стоять коммерческие киоски. Он отшатнулся от наплывшего на него стеной троллейбуса и еле расслышал голос. Он звучал будто бы изнутри Саньки.
— Пры-ыгай! Пры-ыгай!
Глаза вскинулись к распахнутой передней двери троллейбуса и нашли за нею что-то очень знакомое: большое, волосатое, лысое.
— Андр-рей, эт…то т-ты?
— Пры-ыгай быстрее!
Открыта была и средняя дверь троллейбуса. Санька не помнил, чтобы он когда-нибудь входил через переднюю дверь, и оттого кинулся к средней, хотя до нее было чуть дальше. В темном троллейбусе висел зловещий гул мотора. Санька еще никогда не ездил в пустом троллейбусе, да еще и без света в салоне, и новизна ощущения странно взбодрила его. Он даже как будто протрезвел.