Искала тебя

Лав Джулия

Металлический голос конферансье называл одно имя за другим. Конкурсантам вручали призы и подарки. Но гран-при и «золотую ноту», украшенную драгоценными камнями, получил юный француз с русскими корнями Альберт Рабле. Его твердая походка и ликующий взгляд никого не оставили равнодушными: зрители аплодировали победителю стоя и дарили цветы. Самыми первыми поздравить Альберта вышли две женщины. Одна из них шла царственной походкой, а другая лёгкой поступью балерины порхала перед сценой, держа в руках какую-то картину. Женщины встретились около ступенек, ведущих на сцену и, как будто замерли на миг, заметив друг друга. Анастасия

бросила властный взгляд на молодую девушку, заставив её смущённо опустить глаза. Но, преодолев мимолётное смущение, Ангелина взлетела на сцену и, подарив нежную улыбку, протянула картину Альберту.

– Спасибо вам за звуки скрипки! – сказала она, чуть смутившись. – Я обожаю Вивальди!

В ответ ошеломлённый Альберт не мог сказать ни слова. Победителя пригласили к микрофону, и краткая речь Альберта наповал сразила его мать. Он сказал тихо на русском языке с красивым французским акцентом:

– Спасибо тебе, незнакомка! Я счастлив! – и, осыпанный цветами, быстро ушёл со сцены.

Это была первая встреча балерины в прошлом и талантливой художницы в настоящем с гениальным, уже получившим мировое признание, музыкантом и композитором.

Уезжая из Москвы, Альберт внимательно осмотрел номер гостиницы. В руках он держал картину в золотой раме. Все пять дней после конкурса она то и дело попадалась ему на глаза. Цветы, нарисованные на ней, напоминали Альберту красивую девушку в лёгком платье, глаза и губы которой впечатались в его память и не давали покоя ни днём, ни ночью. Он ловил себя на мысли, что её образ заставляет его улыбаться, а иногда и в неподходящих для этого случаях.

Упаковывая картину в специальную плёнку, Альберт повернул её обратной стороной, и мурашки пробежали по его спине. В правом верхнем углу было послание. Оно было написано на сложенном листе бумаги простой шариковой ручкой и вставлено в подрамник.

Сидеть и думать, что играешь мне,Что вдруг эта мелодия внезапноВ круговороте дней и в кутерьмеМне в сердце попадёт и вновь обратно…Обратно в твоё сердце залетит,Присядет, разожжёт огонь желанья,Печали, страх, тревогу запретитИ снова посетит моё сознанье.Сижу и вижу, как играешь мне.Ты гладишь струны, их смычком касаясь.И я на этой трепетной волнеВ твои объятья, как в огонь, бросаюсь.И мне так нужно этой скрипкой стать,Чтоб дольше мне тобою наслаждаться!И рук твоих движенье ощущать,И петь любовью, и к щеке прижаться!

Эти несколько четверостиший он перечитывал вновь и вновь, вспоминая эту хрупкую девушку, так неожиданно впорхнувшую в его жизнь. И, сев в самолёт, покидая родину своих предков, он понял, что первый раз в жизни безнадежно влюблен!

Глава 4

Вспоминая всё это, Ангелина то и дело погружалась

в свои мысли о прожитом. Входящий в зал галереи пожилой мужчина остановился и, сложив руки на груди, тихим голосом спросил:

– Меня настораживает этот взгляд, – сказал Егор Данилович, всматриваясь в детали портрета, висящего на стене. – Она чем-то напугана?

– Это я! – как бы невзначай ответила Ангелина, продолжая подписывать своё изображение. – И я всегда так смотрю!

– Ангел Эм! Мне всегда нравилась твоя подпись! Забавно придумано!

– Так меня называет отец, и мне это нравится! – бросила Ангелина.

– Ты всегда говоришь об отце и ни слова об Альберте! – И, поняв, что зацепил за живое, поспешил переспросить: – Да, как поживает Леонид Вячеславович?

– Ой, Егор Данилович! Я совсем забыла вам сказать, что папа уже в городе. Простите! Закрутилась с этой выставкой! – и её щеки залились краской.

– Милое моё дитя! – Егор Данилович по-отцовски обнял её за плечи. – Как только всё закончится – сразу отдыхать, к морю, в лес, куда угодно, лишь бы подальше от цивилизации! А к вам домой я загляну. Я пойду! Увидимся на открытии! Отдыхай!

Ангелина рухнула на диванчик, стоящий в центре зала, и осмотрелась вокруг. Ей вдруг вспомнилось, как в детстве отец водил её на выставки знаменитых и начинающих фотографов и художников. А ей, непоседе, было непонятно, как можно так подолгу задерживаться возле одной работы и, не отрывая от неё взгляда, делиться впечатлением с попутчиком. Девочку больше вдохновляло пространство. Она начинала слегка подпрыгивать, затем её движения плавно переходили в танец, и вот уже через несколько минут все с недоумением смотрели не на картины, а на танцующую балерину.

«Куда же делась эта весёлая попрыгунья?» – подумала Ангелина.

Сидя здесь, в картинной галерее, Ангелина вспомнила, как тот самый Егор Данилович несколько лет назад помог организовать ей первую выставку. Это было холодной зимой, когда мороз рисовал узоры на стекле, а люди пытались как можно реже выходить из дома, предпочитая подсесть поближе к камину и, накрывшись пледом, смотреть на языки пламени. Но дни той зимы у Ангелины проходили совершенно по другому сценарию…

Глава 5

Тогда, к двадцати двум годам, в её художественной мастерской накопилось столько картин и фотографий, что огромное прежде рабочее пространство превратилось в маленький тесный островок. Ангелина имела привычку хранить свои вещи в порядке и расставлять всё на свои места, поэтому ей не составляло труда найти те картины, которые она рисовала в детстве или те, что были созданы совсем недавно. Показывать их было особенно некому, но сама она любила рассматривать их, освежая в памяти то или иное событие.

Но однажды, когда в их доме снова собралась большая компания отцовских друзей и партнёров, Ангелина вошла в гостиную. Там сидели писатель и водитель такси, библиотекарь, киномеханик и ещё два незнакомых ей человека. Ангелина предложила послушать музыку. Все присутствующие с радостью согласились, но больше всех обрадовался Леонид Вячеславович.

– Потанцуем? – спросил он, подойдя к дочери поближе, и её лицо тут же осветила радостная улыбка.

– С радостью, папуля! – Она положила свои хрупкие ладони ему на плечи, и звуки скрипки закружили их в вальсе.