Иск Истории
Шрифт:
Книга Рудольфа Сафрански, вышедшая, в том числе и по-русски, замечательна уже своим названием – «Хайдеггер. Германский мастер и его время». Вспомним лейтмотив о «старом немецком Гросс Мейстере» из «Фуги смерти» Пауля Целана.
В 30-е годы долгое, подспудное «настойчивое вопрошание» Хайдеггера переходит в активные действия.
В 1933-м он обдуманно, по глубинному зову души вступает в национал-социалистическую партию и платит взносы до 1945 года. Обвинительным материалом на посмертных судах также служит его красноречие эпохи тех же «боевых» 30-х. Воспитательный пафос учителя молодого поколения, по сути будущих солдат вермахта, учителя, особенно симпатизирующего студентам-«активистам», ставшим базой штурмовых
В Тюбингене, во время летнего семестра, прочитанный в лагере перед студентами и преподавателями доклад он завершает словами: «Учиться – значит отдаваться самому себе, основываясь на прирожденном обладании своим существованием как члена некоего народа, и осознавать самого себя как содержателя истины этого народа в его Державе».
Но апогеем, несомненно, является речь Хайдеггера, призывающая поддержать Гитлера на плебисците 12 ноября 1933 и начинающаяся следующими словами: «Немецкий народ призван к избирательным урнам Фюрером. Но Фюрер от народа ничего не требует. Совсем наоборот. Он предоставляет народу самую непосредственную возможность в высшей степени свободного решения: весь народ целиком решит, хочет ли он свое собственное существование (Dasein) или не хочет. Завтра народ изберет не больше и не меньше, чем свое будущее».
В июне 1938-го, завершая цикл докладов на тему новоевропейской картины мира, прочитанных перед Обществом искусствоведения, естествознания и медицины во Фрайбурге, Хайдеггер, явно под влиянием Гельдерлина и Ницше, говорит:
«...Пятое явление Нового времени – обезбожение. Это выражение не означает простого изгнания богов, грубого атеизма. Обезбожение – двоякий процесс, когда, с одной стороны, картина мира расхристианизируется, поскольку вводится основание мира в качестве бесконечного, безусловного, абсолютного, а с другой – христиане перетолковывают свое христианство в мировоззрение... и таким образом сообразуются с Новым временем. Обезбожение есть состояние принципиальной нерешенности относительно Бога и богов... Но обезбожение настолько не исключает религиозности, что, наоборот, благодаря ему отношение к богам впервые только и превращается в религиозное переживание. Если до такого дошло дело, то боги улетучились. Возникшая пустота заменяется историческим и психологическим исследованием мифа».
Слово сказано: Бог заменен «мифом».
В годы войны (1939-1941) именно у Гельдерлина берет Хайдеггер идею «бегства богов» и различения между Святым, Божеством (Gottheit) и Богом (Gott).
«Бегство богов», определяемое Гельдерлином как утрата Святого, обозначается Хайдеггером как «забвение Бытия».
Умение Хайдеггера «забывать Бытие» в связи с Катастрофой стало прецедентом в европейской философии XX века.
Причиной ли тому политика, или это черствость, глухота к страданиям других как выражение глубокой ущербности души философа?
«Дело» Хайдеггера было поднято французскими философами – постмодернистами.
Только они, представители европейской философской нации, в отличие от двух других – немецкой и русской, – по макушку погрязших в тоталитаризме, сохранившей в чистоте философскую совесть, имели право на этот иск Хайдеггеру. Может быть, еще и потому, что были, в основном, детьми во время войны.
Французские философы предъявили также иск своим коллегам XVIII – XIX веков, так и не снятый с повестки дня за давностью лет, иск против их философско-просветительской и социальной агрессии, приведшей к Французской революции, которая
Вторая мировая война завершилась тотальным поражением нацистской Германии. И первыми обвиняемыми, естественно, были члены национал-социалистической партии, в списках которых победители не отличали гестаповца или эсэсовца от ученого, будь он трижды великим философом. Что с того, ведь он до последнего дня существования партии с немецкой аккуратностью платил взносы, более того, в последний год войны, в возрасте 55 лет, призван был в ополчение.
И все же в силу некоторого стечения обстоятельств ему, широко известному в мировых философских кругах, удалось избежать участи Кнута Гамсуна – Хайдеггера всего лишь отстранили от преподавания на шесть лет, до 1951 года. Об этом с некоторой «обидой» и германским высокомерием, пусть и едва ощутимым, говорит ученик Хайдеггера Вальтер Бимель, небрежно и походя упоминая «оккупационные власти», запретившие любимому Учителю преподавать.
Но в первые годы после войны при любом упоминании имени Хайдеггера всплывала его связь с нацизмом. Адвокаты ученого говорили о его почтеннейшем облике, о католической шапочке на голове профессора, о величии его философской системы, которая как бы целиком занимала его жизнь, так что он отбрасывал все земное или отдавал ему поспешную дань, чтобы отвязаться. И вправду, почтенный лик Хайдеггера не вяжется с отвратительными чертами нацизма.
Нам, с советским опытом жизни, знакомо явление, когда крупные личности вынуждены были вступать в партию, зная, что идут на сделку с собственной совестью. Во имя преуспеяния в этой подлой среде в ход шло все – маневры, доносы, уступки, подсиживания. Положим, советские философы, эти попугайствующие евнухи «марксизма-ленинизма», не заслуживают сравнения с великим немецким философом, но тем более велика его вина.
Да, Хайдеггер через год (1934) оставляет ректорство, но остается членом национал-социалистической партии.
Он не может не знать о развязанном ею жесточайшем терроре, в первую очередь против евреев. Но он молчит. Это молчание ощутимо в его речах и докладах – меж тем как иные из его студентов, став штурмовиками, бьют стекла еврейских магазинов, поджигают синагоги, отрезают бороды евреям.
Но после поражения Германии его затянувшееся на всю оставшуюся жизнь молчание – поистине скандально.
Его сверстники и коллеги в науке, вынужденные в те годы набрать в рот воды, пытались объяснить это его молчание – онемением перед неописуемым и невыговариваемым «ужасным», обнажившим понятия «страха» и «бытия-к-смерти».
На руинах немецкой философии его последователи, ученики, в пику предъявляющим иск французам, продолжают относиться к философии Хайдеггера как к единственно оставшемуся сокровищу. Они демонстративно развивают проекты, исходя из его философии. Достаточно назвать проекты «феноменологии литературы» Эмиля Штайгера, «экзистенциальной («демифологизированной») интерпретации Нового Завета» Рудольфа Бультмана, не говоря уже о его прямых последователях, о таких крупных мыслителях, как Ганс Георг Гадамер.
В полный же голос против этого «зловещего молчания» Хайдеггера выступали те немецкие ученые, которые вернулись из эмиграции, люди, сумевшие сбежать от нацистов. И в первую очередь упомянутый Теодор Адорно, который говорил о том, что после Освенцима «прочитываемый философией текст полон лакун и контрастов, что трудно не приписать демонической слепоте».
По Адорно, эпоху по-настоящему представляют те, кто прошел круги ада и не деградировал в неравной борьбе с палачами. Безымянные мученики концентрационных лагерей стали символом человечности, и «задача философии – перевести все это на язык слов, чтобы люди могли услышать голоса, превращенные тиранией в молчание».