Исход
Шрифт:
Подходили к забору, просили у проходящих людей воды.
— Вы еще не сдохли, зверьки черножопые? — орали из пьяных компаний. — Пить тебе? На, блядь, пей!
И швыряли в забор бутылками.
Тетки из соседних домов, когда темнело, несли воду и еду, какая была. Хватало только детям и тем, кто стоял у сетки. Солдаты в ограждении отводили глаза, чтобы не заметить.
Антон дал Сергею временный билет ополченца СНЕ, но срок его истек, и нельзя было выйти на улицу из страха попасть в лапы патрулю. Одна за другой приходили повестки из милиции и военкомата, но
Засобирался и Сашка Погодин. В мае он высмеял идею Сергея, но в новых обстоятельствах его присоединение выглядело само собой разумеющимся. Сашка потрахивал какую-то тетку из мэрии, и она выправила ему удостоверение сотрудника аппарата. С ним Сашка мог, в отличие от Сергея, спокойно передвигаться по Москве.
Сергей и Глаша ссорились из-за пустяков. Глаша хотела взять, по мнению Сергея, много, и ненужное. Одно купе, говорил он, это значит — никакой мебели, никаких стульев маминых. В «Заре» все есть.
Чтобы вспыхнуть ссоре, достаточно было мелочи, и Сергей не сразу понял, что они злятся друг на друга оттого, что рухнул мир, а они не знают, как с этим справиться.
Он стал слушать Глашу, не переча ни в чем. Она, почувствовав это, расслабилась и разлилась в нем, в его спокойствии и понимании.
Дважды заходил участковый, искал Сергея.
— Он уехал, — говорила Глаша.
— Вы же знаете, он закон нарушает, — укорял не веривший участковый, добрый и старый мужик. — Граждане от шестнадцати до шестидесяти обязаны зарегистрироваться, для трудовой и воинской повинности. Если он отсиживается, кто это говно, простите за выражение, разгребать будет? Вы понимаете, какое сейчас время? По области дезертиров и уклонистов отстреливают, хотите, чтобы вашего мужа к стенке поставили?
— В следующий раз квартиру обыщет, — подытоживал Сергей, когда дверь за ним закрывалась.
Наконец готовы были ехать. С вечера Сашка договорился с «Газелью». Это обошлось в почти все драгоценности Глаши и погодинскую коллекцию запонок. Прощались с золотом без сожаления. Не будем же мы его жрать, сказал Сашка.
Золото было судорожной валютой, имевшей ценность только для тех, кто верил, что все обойдется. Пока таких было большинство.
Погодин и Глаша вынесли Никиту на носилках. Сергей вышел последним, когда все было погружено, а машина заведена. Они боялись, что его увидит и задержит один из патрулей, рыскавших по Москве в поисках уклонистов.
Подъезжая к мосту на Автозаводской, встретили колонну танков.
У вокзалов стояло оцепление, людей не пускали.
— Это хорошо, — успокоил Сашка заволновавшуюся было Глашу. — Не пускают тех, кто без билетов. Значит, внутри легче.
Оказалось не так. С утра началась стачка грузчиков на Казанском. Они перегородили поездам движение, и люди, отчаявшиеся в Москве и желавшие уехать уже куда угодно, лишь бы отсюда, стали штурмовать Ленинградский и Ярославский, а к нему как раз и шли Крайневы и Погодин.
Обвешались вещами, став от этого ниже ростом, подняли носилки с Никитой и пошли. Их запустили, стоило Сергею предъявить подписанный Антоном посадочный
В самом вокзале было многолюдно, но не так, как на подступах. Ободренные отсутствием давки, путники пошли к поездам. Глаша шла впереди, разбивая толпу, и прося посторониться.
Она вышла из вокзала и охнула. Саша, шедший с носилками впереди, чуть не ударил ее в спину.
Площадь перрона была вся заполнена людьми. Сквозь тройное оцепление из ментов и снежков люди пытались прорваться к поездам. Но не получалось даже у тех, кто был с билетами. Толпа, видевшая за ограждением пустые поезда, сама отменяла билеты, как бог сейчас отменил жизнь. Тот, у кого билет, уедет, а остальным, что, помирать? И они нарочно задерживали тех, кто с билетами, лаяли на них, били локтями, прорываясь сами к узкому, в сорок сантиметров проходцу между ограждениями. Вместо билетов совали в руку майору серьги, броши, кольца, доллары, евро, пачки рублей. Людей здесь было не меньше тысячи, а сзади напирали еще. Чтобы выйти к поездам, нужно было пройти спрессованную тридцатиметровую людскую массу, нервную и озлобленную.
— Что делать-то?.. — протянул Сашка.
— Ничего, Никит, придумаем… — стал успокаивать сына Сергей.
Он пошел к Глаше и стал что-то ей говорить. Она качала головой, не соглашаясь, а Сергей взял ее за плечи и еще раз повторил. Она поверила ему, кивнула и пошла с ним к Никите.
Она подошла к носилкам и опустилась на колено. Со всех сторон толкали люди, спешившие влиться в толпу, и Сашка с Сергеем стали по бокам от Глаши, чтобы защитить.
— Никита, берись за мамину шею, — она раскрыла объятия, малыш потянулся к ней, — держись крепко, и ни на что внимания не обращай.
— Вещи бросаем, — сказал Сергей, — лишь бы уехать.
Он наклонился и осторожно достал из кармана красной «сэмсонайтовской» сумки пистолет. В зеленой сумке был нож, он дал его Сашке.
— Главное — Никиту с Глашкой посадить. Полезут — режь.
— Я не смогу, — протянул севшим голосом Сашка.
Сергей отдал ему пистолет и взял нож сам. Талоны на посадку отдал Глаше.
— Держись, сынок, — сказала Глаша, положив руку на затылок мальчика, пригибая его голову к своему плечу.
Она шла вперед и просила людей расступиться — к ней оборачивались, ошеломленные просьбой, чтобы срезать колкостью, но увидев бледного, с черными кругами под глазами ребенка, интуитивно, несознательно сторонились. Очнувшись, пытались не пустить, но она уже успевала втиснуться плечом. Сергей и Сашка пробивались за ней, она была острием их клина.
Глаша не останавливаясь говорила: пропустите, у меня билеты, ребенок больной, пожалуйста, пропустите.
Скоро встали, но стоять было нельзя, это означало проигрыш. И она стала пихать тех, кто впереди, ногами, а Саша и Сергей лезли руками через ее плечо, оттаскивали людей за одежду.