Исход (часть 1)
Шрифт:
— Так вот, ребята, мы вам хотели сказать… Иди сюда, Шура… Вот, ребята, мы… ну, мы любим друг друга и объявляем этот день днем нашей свадьбы. Будьте у нас в этот день гостями. Вот и все.
Скворцов видел лица: Веретенников чуть улыбнулся, Юрка глядел куда-то в сторону, остальные кто курил натощак, кто молча оглядывал Шуру; Скворцов тихо повторил:
— Мы любим друг друга, не надо, ребята…
И тогда Коля Зубков зажмурился, гаркнул: «Горько!» — и все засмеялись; Скворцов поцеловал Шуру — она слегка побледнела, она видела веселые добрые лица, и деревья, и небо, и зеленый, мягкий, льющийся отовсюду свет. Она поглядела в глаза Скворцову, улыбнулась ему растерянно, она в самом деле увидела, как он ее любит: она словно разом повзрослела; все кругом шутили, дурачились, поздравляли их, и она боялась, что они все испортят;
Как раз в эти дни Батурин был далеко и решал одну из самых головоломных задач в своей жизни. Наконец-то все выяснилось: человек, засланный для организации агентурной сети, предал. Старший лейтенант Кашкин предал, этот неунывающий весельчак, знакомый еще по спецшколе. Невероятно, ведь он сам рекомендовал его кандидатуру в Москве, нет, совершенно немыслимо. Да еще как, подлец, предал, под корень. Хорошо, что в свое время параллельно был заслан, как оказалось, Геннадий Машинский, удивительно тихий парень, прозванный «человеком без возраста». Еще в двадцать лет ему можно было дать тридцать и больше, а теперь он мог выглядеть и на все пятьдесят. С брезгливо отвисшей нижней губой, он сидел сейчас за столом делопроизводителя в горуправе Смоленска в отделе управления рынками, составлял ежемесячные отчеты о работе управления и направлял после визирования начальником управления первый экземпляр бургомистру, второй в гестапо, а третий — подшивал в дело.
Жил он с женой в собственном домике со ставнями, с чистыми занавесочками и бледно-розовой геранью на окнах; теща, высокая усатая дама, держала небольшую портновскую мастерскую по ремонту и реставрации одежды. Неделю назад он передал в Москву результаты тщательного месячного расследования, вернее, анализа провала ряда агентурных групп и свои выводы.
Батурин лежал в боковой комнатушке на узкой кушетке и ждал возвращения Машинского с работы. Сегодня должна уже ответить Москва… Да, загнали его в тупик крепенько. В сотый раз Батурин начинал перебирать факт за фактом, ситуацию за ситуацией. Когда именно началась тревога, если Кашкин по-прежнему аккуратно выходил в связь, выполнял все задания и лишь постепенно заменил людей вокруг, потому и случился обрыв цепочки в Ржанск. Правда, этот обрыв — почти сразу и довольно ловко подштопали и залатали; но теперь у Кашкина в цепочках связи сидели люди немецкой агентуры — все проделано чистенько, с немецкой педантичностью. Даже клички остались те же. Если бы не Машинский, который, как оказалось, до некоторой степени дублировал действия Кашкина в Смоленске… Не из недоверия к Кашкину, нет, ему доверяли. Просто Смоленску придавали очень большое значение, и людей, засланных в Смоленск, страховали на случай провала или болезни. Почти у всех ребят на ответственных участках были дублеры.
С отупевшей совершенно головой Батурин опять и опять возвращался к самому началу, когда передали, что связь со Смоленском оборвалась, а спустя три дня цепочка снова заработала, с прежней четкостью и аккуратностью, в прежнем ритме и с прежними интервалами. Это и навело на подозрения, и Батурину было негласно поручено встретиться с Машинским, проверить все через него. Так вот и попал Батурин впервые в дом с чистенькими занавесочками и бледно-розовой геранью на окнах.
Кашкин и его новые хозяева просчитались еще в одном: поторопились заменить свою половину цепочки со Ржанском, не дождавшись нового пароля на следующую неделю от него, Батурина. Значит, у них случилось что-то неожиданное, непредвиденное, и они были вынуждены так поступить. Хорошо, значит опять вопрос: что именно конкретно случилось, зачем понадобилась такая поспешность?
Батурин сбросил ноги с кушетки, сел, растер несколько окурков от сигарет и свернул толстую цигарку.
Окно выходило в сад, в густую стену традиционной для русского города сирени.
А может быть, Кашкин на чем-нибудь попался и не смог вывернуться? Неужели намеренно, с расчетом? Просто взять и выдать людей на смерть, на муки, в это верилось с трудом. Впрочем, сентиментальность, чушь — в сторону, все варианты имеют право на существование, когда не знаешь истины; и логический ход мыслей подводит именно к этому, наихудшему.
Залитая солнцем сирень за окнами не шевелилась, лиловые тусклые гроздья опали
Что ответит Москва? Неделю сидеть в душной комнатенке с двумя выходами, с наглухо завешанными окнами, с наглухо завинченными болтами ставен, пить вечерами чай в обществе Машинского, его жены и тещи, которые вежливо называли друг друга лишь по имени-отчеству и держали себя со слащавой бюргерски-предупредительной нежностью. Порой Машинский, ловя на себе взгляд Батурина, тихо улыбался уголками маленького пухлого рта и говорил какой-нибудь комплимент жене или теще.
Нет, Кашкин сейчас будет выжидать и на встречу без каких-то предупредительных мер не пойдет; сотканная им непрочная паутина в любую минуту может порваться. Кашкин под особой защитой у полковника Эрлингера, вот негодяй, куда сумел пролезть, здесь одно неосторожное движение — и прихлопнут, как муху. Нельзя и примерно предвидеть последствия, это пока только цветочки… Сейчас бы два-три дня отдыха, где-нибудь на безлюдье с удочкой, без мыслей глядеть на поплавок, на воду или очутиться в Большом зале консерватории на концерте. Валя старалась развить в нем художественный вкус, пробудить чувство прекрасного, к которому он, признаться, довольно глух. Впрочем, это не совсем так, Батурин любил красивые вещи, одевался всегда тщательно и со вкусом. Просторную квартиру на Маросейке, которую они получили незадолго перед войной, Батурины обставили красивыми дорогими вещами; не то чтобы он дорожил ими, нет, но он считал, что сама вещь должна говорить за себя. Валя высмеивала в нем эту черту, называя мещанством. Забравшись с ногами на письменный стол (это была одна из ее привычек) она критически оглядывала мужа: «Не понимаю, Вася, столько мышц, столько мускулов — где тут разместиться эмоциональным клеткам? Сплошная плоть и рацио! — и добавляла решительно: — Мы идем сегодня слушать „Симфонические танцы“ Равеля».
И Батурин шел, сам удивляясь своему послушанию, он был, что называется, под каблуком у своей маленькой, незаметной с первого взгляда, воинственной Вали, особенно маленькой и незаметной рядом с ним — с элегантным, атлетически сложенным. Сидя в освещенном зале консерватории (его всегда раздражало это освещение и казалось нарочитым), он старался не скрипеть креслом и не мешать Вале. По профессиональной привычке не глядя по сторонам и охватывая большое количество лиц вокруг себя, он удивлялся их волнению и напряженному вниманию, с которым они слушали игру оркестра, ему казалось, что все они притворяются и напускают на себя значительный вид, чтобы не ударить в грязь перед соседями. И Батурин, сдерживая глупую, так некстати просившуюся наружу улыбку, припоминал одну из шутливых заповедей, ходивших в спецшколе среди курсантов по этому поводу: «Как можно чаще наклоняйся к своей жене или спутнице и громко объясняй ей содержание произведения, состав оркестра, имя композитора, чтобы окружающие знали, с каким культурным человеком им выпало счастье сидеть рядом… Впрочем и пассивное наслаждение искусством не должно оставаться незамеченным. Откинься на спинку кресла и закрой глаза, отдавшись во власть музыки, однако внимательно следи, чтобы твое наслаждение не перешло в громкий храп».
Батурин и сейчас громко засмеялся, спугнув сидевшую на пыльном цветке герани муху.
Нет, кроме шуток, нигде ему так не было хорошо, как на этих концертах, постепенно он и сам втянулся и пристрастился к ним — нигде так не думалось, как в этом зале, полном напряженной взволнованной тишины.
Два дня отдыха, и обязательно пришло бы решение, какой-нибудь совершенно неожиданный ход. Батурин резко отодвинулся от окна и повернулся к дверям на негромкий стук.
— Входите, входите, Геннадий Иванович. Наконец-то! Ну, что нового? Выкладывайте сразу.
— Вот, возьмите, я принес вам сигареты. — Машинский, не глядя на Батурина, сел к столу, распустил галстук. — Понимаете, новости есть, скверные.
Тщательно разминая сигарету, он закурил, осторожно стряхнул пепел в пепельницу, поморщился от духоты.
— Давно хотел вас попросить, Машинский, сделать вентиляцию в этой мышеловке. По ночам совершенно задыхаюсь. Вы куда?
— Одну минутку, я сейчас.
Машинский вышел, вернулся с полотенцем и, обернув им руку, осторожно выдавил верхнее стекло в раме.