Исход благодати
Шрифт:
Перевалило за полночь. Эстев смертельно устал, несколько дней кряду он довольствовался только краткими моментами покоя, но даже в эти часы не мог заснуть от волнения перед важностью предстоящего дела. Сейчас он почти клевал носом, и только несколько чашек эфедры сохраняли в нем лихорадочную бодрость. Он без конца поправлял непослушные черные кудри и беспокоился, хорошо ли сидит на нем новенький зеленый камзол с золотым кантом и парадный берет с пером птицы, название которой он не мог выговорить. Наряд, дорогой даже по меркам такого зажиточного человека как Соле, но ведь это был лучший день его жизни, вершина его карьеры, и ради этого не грех было сорить деньгами.
В какой-то момент Эстев задремал, и в сладком видении он пересекал тронный зал из золотого мрамора, гладкого, словно перламутр. Ему чудился запах сладких благовоний в курильницах и еще более сладкий, полный благородства голос, подзывающий к себе. Укутанная в мантию фигура,
На кухне царила гробовая тишина, такая контрастная на фоне обычного повседневного гомона и уж тем более недавнего шума.
— Что, дери вас черт, застыли? — прикрикнул Эстев, и ответом ему послужили ошалелые от ужаса глаза.
— Господин… — пролепетал было один из его лучших тестомесов и поперхнулся застрявшими в глотке словами.
Толстяк сделал нетерпеливый жест рукой, и словно колокол во время пожара прогремело в затихшей кухне:
— Его Благость мертв.
Настала очередь Соле беспомощно хватать ртом воздух. Это какая-то ошибка, этого просто не может быть, однако белый как полотно слуга, замерший на лестнице, продолжил:
— Отравлен.
Бом! — провозгласил колокол в часовне палаццо, и пекарю показалось, что это с грохотом рухнуло его собственное сердце. Соле захлестнуло смятение чувств, засасывая в свой водоворот, но ледяной страх отрезвил его. Внезапно в мыслях воцарилась тишина, и внутренний голос прокричал: “Я погиб!”.
И словно не желая соглашаться с этим выводом, ноги сами понесли его прочь из кухни.
Глава 1
Через распахнутое окно повеяло морским бризом с ноткой увядших водорослей. Издалека доносился шум судоверфи, визгливые крики чаек, ветер нес запах смолы и дыма. Раскаленный луч солнца поцеловал веко, Асавин сонно отмахнулся от него, словно от надоедливой мухи, а затем продрал глаза. В голове ужасно гудело, во рту стоял кисло-горький вкус похмелья, горло саднило от жажды. Убрав с лица растрепавшиеся волосы, он огляделся в поисках кувшина или умывальной чаши. Столик с потрескавшимся сосудом сиротливо стоял у самого окна. Какой дурак поставил его так далеко от постели?
Выбравшись из-под влажной простыни, мужчина встал, опасливо проверив голыми ступнями деревянный настил: в прошлый раз он напоролся на здоровенную занозу и долго ругался с Адиром по поводу качества номера. Несколько шагов до столика чуть не окончились падением: Асавин споткнулся о пустую бутылку, но чудом удержал равновесие, ухватившись за оконную раму. Сосуд с ленивым скрипом прокатился по полу и ударился о курган из бутылок, распространив по комнате неприятный звон. На кровати недовольно заворчали, скрипнув простынями. Асавин заглянув в чашу. Мда, сухо, как в пустыне.
Сощурившись от солнца, он выглянул в окно. “Негодница”, бордель, в котором он провел замечательную ночь, стоял на пологом холме недалеко от побережья. Со второго этажа открывался отличный вид на плавный изгиб бухты, блеск морской волны, краешек судоверфи с башней адмиралтейства и уходящие к воде ряды красноватых черепичных крыш, украшенных яркими флажками, бумажными гирляндами и блестящими флюгерами, напоминающими о прошедшем празднике. “Негодница” стояла на кончике Копья Любви — треугольной границе между районами Моряков и Акул. Шаткий буфер, где злейшие враги коротали яркие приморские вечера в компании развеселых шлюх и огненной кижары.
Асавин вспомнил, почему столик поставили так далеко от кровати. Они с приятелем сами отодвинули его подальше, когда одна из ночных бабочек чуть не опрокинула его мощным бедром. Они не были стеснены в средствах, но ходить по осколкам никто не испытывал ни малейшего желания. Оперевшись о подоконник, Асавин посмотрел на большую двуспальную кровать с покосившейся спинкой. Алые пятна на простыне напоминали о вчерашнем загуле, а вот девушки уже сбежали, оставив их с приятелем в гордом одиночестве. Солнечный луч добрался до серебряной волнистой шевелюры, торчащей из-под покрывала. Тьег все еще спал, и это к лучшему. Гуляка прочесал пятерней копну своих почти белых волос, поскреб щетину и принялся натягивать раскиданную по номеру одежду. Аккуратно переступая через бутылки, он прокрался к двери и спустился по скрипучей лестнице в основной зал гостиницы. Тут было душно уже с самого утра. Поймав девку, попросил воды. Нева, полная брюнетка с необъятной грудью, подмигнула ему и уверила, что все будет в ажуре. Асавин попытался вспомнить, спал ли он с ней вчера, и не смог. Опять же к лучшему. Если у него провалы, то у Тьега и подавно.
Нева побежала
Асавин подцепил его вчера, праздно слоняющегося по району Певчих Птиц. Парень нерешительно прохаживался между рядами увеселительных заведений, кутаясь в дорожный плащ с фибулой из чистейшей морской кости. Из-за пояса торчали изумительно украшенный кинжал-дага и кожаный эскарсель, разумеется, доверху набитый золотом. Безрукавный дублет с богатой белой вышивкой, широкополая шляпа и трость с навершием в виде молочно-серой орлиной головы. Мода рубийской знати, да и убранные под шляпу волосы отдавали серебром при юном лице — явный признак имперца, а где имперцы, там и деньги… Асавин профессионально наживался на ребятах схожей породы и ничуть не стыдился своего ремесла. Они ведь сами хотели понюхать жизни, а она пахнет отнюдь не чайными розами. Блондин виртуозно втерся в доверие к молодому дворянину и устроил ему увлекательную экскурсию по красотам района Певчих Птиц с конечной остановкой в “Негоднице”. По цене и качеству бордель был одним из самых лучших, номера были просторными и матрасы почти без клопов, а эту комнату он любил за широченную кровать, которая легко вмещала четверых. Такая роскошь могла бы стоить бешенных денег, если бы не пограничное расположение и рыбьи морды в постояльцах, но Асавин справедливо считал, что акул бояться — в море не ходить. С Адиром, курчавым хозяином “Негодницы”, у него был старый уговор, и часть прибыли от облапошенных дворян уходила в его замызганный карман. Схема была стара как мир: богатеев напаивали кижарой, подкладывали под них местных девок, и, пользуясь их бессознательностью, выписывали баснословные счета. Асавин так поднаторел в этих маневрах, что в узких кругах его звали Сводником. В глаза, правда, не смели, опасаясь хитро обставленной мести.
Парень представился типичным для Империи именем Тьег. Он охотно ударился в гульбище, щедро полируя столы звонким золотом, с легких вин быстро перешел на кижару и скоро утонул в объятьях двух потасканных, но все еще симпатичных шлюх. Вчера Адир прогнал всех прочих клиентов, так что бордель был в их полном распоряжении. Мальчика выследили, приманили, осталось только подстрелить.
Несмотря на солнечное утро в зале было темно, как в пещере, и только несколько чадящих свечей разгоняли густой мрак. За утопленным в тени столиком курлыкала парочка рыбомордых. Асавин избегал прямого взгляда: они могут принять это за вызов. Краем глаза он видел, как блестела их светло-серая кожа, испещренная дымчатыми волнами по всему торсу и рукам — они не носили доспехов или рубах, только кожаные портупеи, на которых крепилось оружие. Тяжелые белые косы, перехваченные кожаными ремнями, струились между сильных лопаток и мощно разведенных плеч. Их сложению можно только позавидовать, но лица подкачали. Треугольные, широкоскулые, с плошками серебристых глаз, расчерченных кошачьими зрачками, и полная пасть зубов с бритвенной кромкой. От одного их вида пробегала толпа мурашек по позвоночнику, но ильфесцы уже давно привыкли к ним, да и в “Негоднице” они частенько появлялись и даже снимали щлюх, что посмелей. Вот и сейчас они скалились девушке с кувшином пива, то ли очаровывая, то ли запугивая, кто поймет этих морских чертей. Асавин знал, что с ними шутки плохи, и они посмеются, только откусив порядочный ломоть мяса от посмевшего потревожить их покой засранца.
Адир сам поставил перед блондином тарелку с хрустящей жареной мелочью и кружку чуть теплого пива, безмолвно пронзив многозначительным взглядом. Асавин улыбнулся и кивнул ему. Сегодня старый развратник получит солидную долю от рубийца и поэтому не скупился на грубые любезности вроде бесплатного завтрака. Прикончив половину тарелки, блондин лениво глянул на лестницу, ведущую на второй этаж. Что-то Нева задерживается. То ли у мальчишки не стоит после вчерашнего, либо все наоборот.
Асавин уже допил пиво, когда дверь широко растворилась, стукнув о ветхую стену, и в зал ворвалась группа парней в закатанных по локоть рубахах. Красные обветренные лица, опаленные солнцем и едкой морской солью. Матросня с какого-нибудь промыслового судна, жадная до выпивки, женщин и крови. Во всяком случае, так подумал Асавин, уж больно недобрым огнем блеснули их глаза, когда они увидели акул за дальним столиком. Чутье подсказывало блондину, что пора выписывать счет и сматывать удочки. Краем глаза он заметил, что Адир тоже напряженно облокотился о стойку. Натянув берет, Асавин взбежал по лестнице. Кровь могла значительно усложнить ему дело, да и сражаться он предпочитал скорее на интеллектуальном поле. Преодолев пролет, он услышал, что моряк рявкнул что-то грубое в адрес акул, и припустил еще быстрее.