Ищейки: Часть первая
Шрифт:
Йон вернул атлас на полку и обернулся.
— Вы хотите сказать, что вот это, — Эрех кивнул на пробирку, — очередная экспериментальная идея?
— Угу.
— То есть тул Ойзо, сын магистрата...— парнишка мысль не закончил, но выражение омерзения на его лице говорило само за себя. Он действительно ненавидел наркотики.
Интересно, почему? Что здесь причина, а что следствие?
— Богатенький сынок, что ты хочешь.
— Но... Но я не нашел никаких видимых следов приема наркотиков. Он был прекрасно развит, сильная мускулатура, жировая прослойка достаточная для человека, привычного к физическим упражнениям
— Значит, увлекся не так давно, делов-то, — Рейке хмыкнул, все же док был по-детски наивен. — А до этого были другие увлечения. Кстати! Ты, когда его потрошил, не заметил ничего женственного на его мужественном теле?
— Вы о чем? — Эрих оторопел и часто-часто захлопал длинными ресницами.
Йон поглядел на крайне растерянное личико и его решительный ответ пошатнулся под тяжестью смутного сомнения.
— Гм... Судебные медики называют это сглаживанием складок прохода под воздействием неестественных актов. А магистратские кличут таких мужчин устрицами.
Мелкий сначала не понял, заморгал чаще. Потом до него дошло.
Густая алая волна залила целительские щеки.
— Вы...В-вы... — тоненько проблеял Эрех, язык у него отнялся.
— Мальчик, ты ж врач! Откуда такое смущение? Да ты бабу-то голую хоть раз живьем видел, э? — Док покраснел еще больше, оттопыренные уши пламенели рубинами, прям хоть свечи зажигай. Йону стало одновременно смешно и совестно. — И зачем я спросил? Забудь про бабу. Может, тебе водички дать попить, ты же сейчас в обморок грохнешься.
— Н-нее... не надо, — парень шумно выдохнул, пытаясь взять себя в дрожащие руки. — Нормально там все было. Никаких... сглаживаний.
— Значит нет, — задумчиво ответил сам себе Йон, имея ввиду теорию, возникшую после прощальных слов Катрионы. — Но он мог и не быть нижним... Тогда почему его не интересовали женщины?
Он осекся под отчаянным взглядом юноши, хмыкнул.
— И как тебя такого, трепетного, брать с собой по чумным притонам, э? — добродушно спросил сыщик.
Эрех от упоминания притонов встрепенулся. И волнение тут же прошло, надо же. Смешной парнишка.
— Меня? А зачем?
— Для прикрытия. Меня с моим лицом точно никто не впустит, если же я приду не один, будет больше шансов.
Ту часть, в которой упоминалось, что признак одного порока часто открывает двери для другого, Йон опустил. Опасался, что если док узнает, чем он так хорош для прикрытия, то забьется под стол и забаррикадируется там стульями.
— Так как мы нужный найдем? Их же полно по городу, нам одной ночи не хватит. А мне завтра с утра в госпиталь на работу.
— А мы и не будем обходить все, — сыщик вытащил из-под наваленных на стол книг голубой лоскут, в который был завернут порошок из дома Ойзо. — Во-первых, у нас уже есть пропуск, не думаю, что кто-то взялся кромсать дорогой шелк лишь потому, что бумага закончилась. А, во-вторых, нам надо найти только один конкретных домик среди домиков для богатых. Тот, в котором и мешают это дерьмо.
— Думаете, это недавнее изобретение?
— Конечно.
Эрех недоверчиво на него поглядел, Рейке широко и самодовольно улыбнулся. Аст поежился от этой улыбки, поправил потертые рукава тужурки и этим напомнил кое о чем, что следовало решить до начала операции.
— Только ты это, док... Не обижайся, конечно, но у тебя еще какая-нибудь одежда есть? А то при твоем нынешнем наряде нам в чумных домиках даже край от занавески понюхать не дадут.
— Опускай! — сказал Рейке и Эрех послушно разжал руки.
В темноту старого колодца ухнуло человеческое тело, в предутренней тишине всплеск был оглушительным. Над заброшенными речными доками светлело небо.
За эту ночь Эреху удалось узнать много нового о теневой жизни Альмейры. Это была, конечно, не та категория знаний, без которых нельзя прожить, да и, если быть честным, он и раньше на неосведомленность не слишком жаловался, но, тем не менее. Сейчас Эрех даже мог признаться себе, что это увлекательно, взглянуть на мир с другого угла зрения. В конце концов, хотя бы с собой надо быть честным. Несмотря на гудящие от напряжения ноги и разбитые костяшки пальцев, ночь принесла много интересного.
Например, он узнал, что чумных домиков для богатых в Альмейре семь.
Они начали свои поиски в Черный час и шли, все дальше углубляясь в недра той части города, о которой ему точно не хотелось бы знать ничегошеньки. Темные улочки, стиснутые между кривыми хибарами, занавешенные вечно сушащимся тряпьем, провонявшие мусором, который гнил тут годами. Кварталы, куда ни магистрат, ни военные не отваживались и носа сунуть после наступления ночи.
Йон Рейке явно чувствовал здесь себя как дома.
Сначала они нырнули в какой-то узкий проулок, настоящую крысиную нору, где сыщик скрылся за драной занавеской, оставив Эреха, как он выразился, «подышать свежим воздухом». Четверть часа но-Тьен старательно дышал ртом, чтобы не затошнило от густого запаха кошачьей мочи, и нервно стискивал в кармане флакон с помпой, куда залил масляную эссенцию из жгучего перца. Отличное средство от прострелов в пояснице и внезапных разбойных нападений.
После чего они отправились искать, кто же продает детям богатых семейств наркотики, завернутые в голубой шелк. В первом же притоне Эрех с неудовольствием понял, что длинная синяя мантия и синяя же круглая шапочка целителей открывали им двери будто по волшебству. Мастер Рейке и тут оказался прав: когда он вытащил из плетеной корзины, на выбор, национальный наряд с символами рода Тьен и люто ненавидимый храмовый балахон, Йон ткнул пальцем в последнее. Как он сказал? Люди всегда подтолкнут святого, готового упасть, дай только им видимость падения.
Эрех даже в ночных кошмарах не был святым, но в первом же чумном домике понял, что для обычных людей посвященный Исцеляющей приравнивается к одержимому богиней чудотворцу. Маслянистые ухмылки, многозначительные взгляды, предложение скинуть цену для «святого мастера» — все это было настолько омерзительно, что он впервые ощутил, как запятнал целительское одеяние. Эти люди действительно верили, что его в подобные заведения может привлечь только дым порока. Приходилось прилагать огромные усилия, чтобы удерживать на лице испуганную гримасу человека, впервые спустившегося на дно человеческой морали.