Исцеление в Елабуге
Шрифт:
– Ой, помогите же мне наконец! – стонал один.
– Я больше не могу, лучше пристрелите меня! – просил другой.
– Боже мой, я с ума сойду! О, мама, Хельга, детишки мои…
И повсюду крики и стоны.
Работа на «конвейере» шла полным ходом. Хирурги резали и решали. Кровь стекала с операционного стола на пол. Санитары едва успевали выносить баки с ампутированными руками и ногами.
Кладбище в Осколе было самым большим кладбищем, которое оставила наша санрота после нападения на Советский Союз.
В нашей жизни установился
Очень трудно было и с отправкой раненых в ближайший тыл…
Наш поезд остановился. Около вагона послышались чьи-то шаги. Они то удалялись, то приближались. На душе у меня было неспокойно.
– Где мы? – спросил кто-то.
Но никто не мог ответить на этот вопрос. Все щели в вагоне мы сами же заткнули, так как на улице стало уже очень холодно. А в вагоне – не продохнуть от вони.
Стоны, храпение, вскрикивание во сне действовали на нервы. А тут у самого страшно ломило все кости, к тому же полная неизвестность…
Интересно, где в этот момент находятся мои товарищи по санроте и госпиталю? Ни об одном из них вот уже с 30 января я ничего не знал. Все они словно в воду канули.
Невольно вспомнился тот путь, который я проделал вместе с ними.
… Начался этот путь в конце февраля 1942 года в принадлежащем тогда рейху городе Ульме на Дунае. Именно там меня, войскового казначея, назначили в моторизованную санроту. Вскоре пришел приказ грузиться.
Санрота выехала в дивизию, которая находилась в Бретани. Однако там мы пробыли недолго. И снова приказ грузиться!
Грузилась вся дивизия целиком. И для того чтобы перевезти одну пехотную дивизию с запада на восток, потребовалось несколько железнодорожных эшелонов. А весной 1942 года многие дивизии направлялись с запада на восток. В пути, однако, мы встречали войска, которые возвращались с востока. В этих частях, на удивление, было мало машин и тяжелой артиллерии. На одной из станций во Франции мы стояли рядом с таким эшелоном, который шел на запад. Мы узнали, что наши товарищи вели тяжелые кровопролитные бои под Тулой и теперь ехали на переформирование.
Кроме военфельдшера Риделя, который в прошлом году побывал под Смоленском, никто из нас в России еще не был и потому не имел никакого представления о войне в тех условиях. Правда, мы слышали немало рассказов о России, но это были только рассказы. Когда я вспоминал 21 июня 1941 года, меня сразу же начинало мутить. В России у меня погибли два шурина:
– Что с тобой? – спросил меня тогда фельдшер Гизелер. – Разве ты не рад, что с этим дерьмом наконец покончено? Меня лично радует, что мы наконец получили настоящую работу.
– Я сыт этой тупостью. Что же будет дальше? Для меня лично Россия всегда была книгой за семью печатями, загадочным сфинксом. Как нравится тебе это сравнение?
– Мне не нравится ни то, ни другое сравнение. Я люблю слушать «Прелюды» Листа, особенно когда вслед за музыкой по радио передают специальные сообщения, – сказал Гизелер, изучающе глядя на меня. – Вот уже два года мы одерживаем победы, каких не знала ни одна армия в мире. Александр Македонский и Наполеон и те бледнеют перед нами.
– Не забудь, что ни Александр Македонский, ни Наполеон так и не добились своей конечной цели, а созданные ими империи быстро развалились, – заметил я. – Ребята, которые побывали под Тулой, отнюдь не показались мне героями.
– Это мало о чем говорит. Русские более привычны к зиме, чем немцы. Привыкнем и мы. К рождеству война закончится, – предсказал Гизелер.
– Поживем – увидим.
Война против Советского Союза не вызывала у Гизелера такого беспокойства, как у меня. Я считал русских опасным противником. И, несмотря на легкие победы, одержанные немцами в Европе, я понимал, что восточный поход с самого начала – очень опасная авантюра. Гизелер в свое время был вожаком одной из организаций гитлерюгенда и был убежден в превентивном характере войны против Советской России. Он не сомневался в конечной победе немцев.
Пребывание на фронте отрезвило его.
Однажды в сентябре 1942 года в Вертячем на Дону фельдшер Гизелер пришел проведать своих старых товарищей. Он вот уже месяц был назначен в один пехотный батальон.
– Ну, Гизелер, как твои дела? – обратился я к нему, когда мы впятером сидели в комнате командира роты, освещенной карбидной лампой.
Гизелер немного помедлил, а потом заговорил:
– Скверно, очень скверно. Вот уже трое суток мы находимся на отсечной позиции, левый фланг которой прилегает к Дону. Времени как следует оборудовать позиции у нас нет. Каждый взвод, каждая рота отрывают для себя ячейки и окопы среди голой степи. Русские, пытаясь прорвать фронт, предпринимают одну атаку за другой.
– Надо полагать, психологическое состояние войск не блещет? – спросил Гутер.
– Солдаты очень устали, – сказал Гизелер. – От самого Харькова наш батальон прошел с боями тысячу километров. От всего личного состава осталась ровно половина. До сих пор мы не получили пополнения, а каждый день несем потери убитыми, ранеными и больными. Никто не знает, когда и как все это кончится.
– А помнишь, Гизелер, как мы ехали из Франции в Россию? Ты еще тогда говорил об Александре Македонском и Наполеоне, которых мы якобы затмили? Помнишь, нет?