Иоанн Антонович
Шрифт:
Первую прогулку с арестантом сделали после Пасхи, и она прошла благополучно. По пробитии вечерней зари, когда всё стихло в крепости, принца одели в плащ и шляпу Батюшкова, а Жихарев вывел его внутренней лестницей на стену куртины. Принц опьянел от свежего воздуха, шатался и то и дело замедлял шаги, хватаясь за сердце, вскрикивая: «Ах, Господи!.. Ах, чудно!.. Что это? что?» – и жадно вглядываясь, через Неву, в городские дома и в окутанные весенней мглой прибрежные поляны и леса.
– Ах, господин майор, ну,
– Пойдёмте, пора домой, – пока довольно…
– Точно ладаном пахнет… Ох, не могу, сядем; чуточку б ещё туда…
– Нельзя, сударь… в другой раз…
В следующие дни гуляли долее. Жихарев пробовал выводить принца на бастионы, за стены крепости, а спустя некоторое время решился прокатиться с ним по быстрине и по реке.
«Бог его ведает, – рассуждал Жихарев, – комиссия к нему как бы строга, а государь вон как о нём решил… Кого слушать?».
Когда катер, лавируя по озеру, приблизился к пристани, стало видно движение в улицах и послышался говор народа, сновавшего у берега, – принц едва не выскочил за борт.
– Что, какова я теперь персона? – сказал он. – Принц Иван хоть и взят живой на небо, но во мне его особа… везде нонче могу… а Чурмантеев, дурак, боялся, не хотел со мной даже говорить…
– Всё, сударь, от начальства. Было строго, ныне слабее.
– А где Чурмантеев?
– Уехал.
– И дети с ним?
– Все, как есть.
Принц задумался. «Значит, уехала и та девушка…» – сказал он себе.
В конце Фоминой в крепостной церкви, по совету священника, отслужили для узника особую, без сторонних свидетелей, обедню.
«Шутка ли, столько лет сердечный в Божьем храме не был!»– мыслил отец Исай, вглядываясь в просветлённый, важный лик юноши, робко стоявшего перед алтарём. Он с чувством, в радостных слезах, молясь за раба Божия Иоанна, дрожащим голосом возглашал пасхальный кант.
– Воскресение день… просветимся, людие…
Барон Унгерн прислал из Петербурга арестанту запас белья, провизии и даже лакомств, причём спросил Бередникова, скоро ли начнут постройку указанного государем дома. К этой постройке приступили.
В крепость стали возить камень, брёвна, доски. Перед домом пристава выкопали рвы и начали возводить фундамент. Работа шла спешно. Комендант надеялся всё кончить, согласно воле государя, к двадцать девятому июня.
В Николин день принц и его новый главный страж, гуляя по крепостной стене, засиделись на верху куртины, выходившей к городу. Иоанн Антонович, видимо, стал оправляться, посвежел и даже загорел. Вечерело. Жихарев думал о покинутой в Петербурге семье.
«Хоть бы дорога скорей установилась, моих бы сюда перевезти, – рассуждал он. – Экая скука, точно кладбище, могилы…»
Арестант в подзорную трубу пристава
– Это что? вот, вот… Движется, ревёт? – спросил принц.
– Стадо коров, – ответил Жихарев.
– А те вон, точно мыши… Эк посыпались к берегу! За кем это гонятся?
– Дети, сударь…
– Ах, ваше благородие, кабы и нам к ним? – сказал арестант.
– Нельзя, сударь, что вы! Не такого ранга вы особа, чтоб к черни ходить…
Задумался узник. «Вот она, доля, – мыслил он, – прежде держали, как последнего колодника, теперь чтут, а воли всё нет».
Стало темнеть. В городе зажигались огни. Звёзды начали вырезываться среди мягких, бежавших над озером, перистых облачков.
– Я все планиды знаю, – сказал вдруг арестант, – все, все, до одной.
– Что же вы знаете о них? – спросил, зевнув, Жихарев.
– В окно высмотрел… как и что кому обозначено.
– И что ж на них обозначено?
– Вон та, белая… вон одна-то… видишь?.. это моя.
– Ну, а те, подалее?
– Голубенькая – государева… Все ночи глядел на них, допытывался… спрашивал их.
– И что ж вы спрашивали?
Арестант замолчал; в досадливом нетерпении молчал и пристав. Ночная какая-то птица в это время налетела на них и, пугливо шарахнувшись, унеслась в сторону, к тёмному бастиону.
– Не выпустит царь, – продолжал арестант, – не быть ему в счастье…
– Врёте, сударь; охота пустое врать!
– Видишь? Голубая планида раньше белой за облак зашла?.. Ну, раньше моей закатится его доля…
– Чепуху, несуразное, сударь, говорите, – строго сказал, оглядываясь, Жихарев. – Не бросите вранья, по начальству отпишу… Вам облегчение, милости, а вы… пора по углам…
Арестант и его страж спустились с куртины, сошли в крепость и церковным садом приблизились к гауптвахте. Из-за распустившихся дерев показался дом священника. Принц взглянул туда, тихо вскрикнул и бросился вперёд.
– Куда вы, куда? – сказал Жихарев, схватив его за руку. За выступом дома, у крыльца священника, стояла Пчёлкина.
– Ой, да пусти же ты, грубиян! – крикнул, вырываясь, арестант. – Друг, друг!.. Ты здесь? Вот я, спаси…
– Сударыня, уходите, – произнёс пристав, – прошу вас, приказываю.
Арестант вырвался, добежал к крыльцу.
– Где была? Где? – задыхаясь, шептал он Поликсене. – Столько дней не слыхал голоса…
– Идите, покоритесь, – проговорила Пчёлкина, – и помните, где бы вы ни были – я вас не покину, найду…
Жихарев крикнул стражу с гауптвахты. Караул окружил арестанта, который кидался, на солдат и бешено от них отбивался.