Инженю
Шрифт:
Домовладелец даже сделал больше: поскольку в квартире совершенно не было мебели, он зашел в доверчивости так далеко, что предоставил в распоряжение Ретифу два стула — один для него, другой для его дочери — вплоть до того времени, когда Ретиф с помощью своего книготорговца обзаведется новой обстановкой.
И Ретиф снова поднялся на пятый этаж, неся в одной руке свечу, а в другой стул, тогда как хозяин нес второй стул.
Войдя в квартиру, владелец не преминул обратить внимание бывшего жильца на то, что он, воспользовавшись его
Это были те чудовищные серые обои, какими домовладельцы взяли привычку оклеивать квартиры на четвертых и пятых этажах.
Ретиф стал расхваливать новые обои, так как очень хотел, чтобы домовладелец в придачу к двум стульям одолжил ему еще и стол.
Воздадим должное домовладельцу, который сразу же откликнулся на его просьбу и предложил Ретифу спуститься вниз, чтобы самому выбрать подходящий стол.
Ретиф сошел вниз и взял совсем простой, но украшенный двумя ящиками стол; потом он по-прежнему с помощью хозяина поднял стол на пятый этаж.
После этого домовладелец удалился, предложив оказать Ретифу и другие услуги.
Ретиф проводил его до двери, поклонился, подождал, пока тот спустится на этаж ниже, вошел в комнату, закрыв за собой дверь, выдвинул оба ящика стола и высыпал туда шрифт, который он принес в карманах.
Потом Ретиф, успокоившись при мысли, что больше ничто не будет мешать ему работать, принялся расхаживать взад и вперед по комнате, ожидая дочь и ничуть не сомневаясь, что она вернется с минуты на минуту (свою Инженю он знал прекрасно).
Однако время шло и шло.
Но Ретиф, человек с воображением, предполагал все что угодно, оправдывая опоздание дочери: горе девиц Ревельон, которым пришло на помощь нежное сердце Инженю; одиночество, в каком оказались бедные девушки; преграды на улицах; расстояние в два квартала; наконец Ретиф даже вспомнил об опасностях.
Однако больше всего его успокаивало присутствие в доме Оже: муж позаботится о жене и благодаря его защите Инженю, несомненно, придет с минуту на минуту живой и здоровой.
Пробило половину десятого, но Ретиф не испытывал особой тревоги.
Кстати, он, чтобы напрасно не терять время, принялся набирать несколько страниц о пожаре и разграблении дома Ревельона; он не мог дать исторически правдивых рассказов, ибо свобода прессы тогда еще отнюдь не была достигнута; опасаясь, впрочем, снова разжечь накалом сиюминутных страстей горестный и чересчур реальный пожар бунта, Ретиф искал и нашел остроумный способ рассказать обо всем, что произошло, описав пожар в загородном замке. Грабителей он заменил сельскими жителями в стоптанных башмаках, кассу чердаком для фуража, цеха назвал ригами и создал очень трогательный рассказ о том, как рухнули объятые пламенем овчарни, и о том, как жалобно блеяло стадо; наконец, он превратил Ревельона в злого сеньора, что несколько
Ретиф, как известно, не писал, а набирал свой текст; он уже был полностью захвачен работой и начинал забывать о настоящем пожаре во имя пожара выдуманного, забывать о Ревельоне и даже об Инженю, когда дверь открылась и в комнату как вихрь ворвался обливающийся потом, запыхавшийся мужчина.
Ретиф, обернувшись на шум, поднял голову и увидел Оже.
Оже был бледен; с темными кругами под ввалившимися глазами, он прерывисто дышал; ноги у него дрожали, волосы растрепались: было видно, что ему пришлось много пробежать, и казалось, будто он хочет бежать дальше, как будто эта комната с ее четырьмя стенами не стала для него препятствием, а была безграничной равниной.
— Вы! Вы живы! — вскричал Оже, бросаясь к Ретифу, чтобы его обнять.
— Конечно, жив, — ответил старик. — Разве не меня вы разыскивали?
— Вас…
— И вы догадались, что я вернулся снять прежнюю квартиру?
— Я догадался, да… — пробормотал Оже.
— Но вы ведь не один? — спросил встревоженный Ретиф;
— Что значит не один?
— А как же… Инженю?
— Увы!
— Где она?
— Не спрашивайте! — воскликнул Оже, разыгрывая безутешное горе, и сел, вернее рухнул, на второй стул.
— Инженю! Инженю! Где Инженю? — все с большей настойчивостью спрашивал несчастный отец.
В ответ на этот вопрос Оже испустил даже не вздох, а вопль.
Ретиф насторожился и спросил:
— Что с вами?
— Ах, бедный отец! — простонал Оже.
— Говорите же.
— Инженю…
— Что?
— Если бы вы знали!..
Ретиф оторвался от наборной кассы и встал со стула.
Он почувствовал, как на него повеяло ветром несчастья, словно взмахнула крылом птица зловещих предзнаменований.
Оже продолжал вздыхать и жалобно всхлипывать.
— Говорите! — приказал Ретиф с той чисто спартанской твердостью, какую обретали, обретают и будут обретать в своей душе при приближении великих бед те, кто напрягает все силы своего духа, то есть собственной души.
— Вы хотите, чтобы я вам сказал?
— Да, скажите, где она? — настаивал Ретиф.
— Я не знаю.
— Как!? Вы не знаете, что с моей дочерью? — вскричал старик, охваченный ужасом.
— Нет!
Ретиф пристально посмотрел на зятя.
— Вы знаете! — помолчав, сказал старик, прочитавший нерешительность на лице негодяя.
— Но…
— Знаете! — с еще большей убежденностью повторил он. — И вы должны сию же секунду сказать мне все, какую бы новость вам ни пришлось мне сообщить.
Оже с трудом встал, словно человек, мобилизующий все свои силы.
— Так вы хотите все знать? — спросил он.
— Я хочу этого! — отрезал Ретиф.
— Хорошо. Вы знаете, что у господина Ревельона, кроме тех обязанностей, которые возложило на меня его доверие, — продолжал Оже, — мне особо была вверена охрана кассы?