Иные
Шрифт:
Она робко посмотрела на него, пробормотала чуть слышно, так что почти не разобрать за шумом вентиляторов:
— На остановке… Ну, около.
Это было уже кое-что. По крайней мере, не стала играть в несознанку.
— Как близко? — уточнил он.
— Не знаю… Ну, близко.
Он почти физически ощутил в своих руках клещи, которыми приходится тянуть из Смолиной каждое слово. Вздохнув, зашел с другой стороны.
— С тобой был некий… — Он сделал вид, что проверяет по записям, а сам следил за реакцией. — Сорокин, Владимир. Он же сообщил нам твой адрес.
Лицо
— Он тебе кем приходится?
— Никем… не приходится, — прошептала она, голос чуть дрогнул.
Лихолетов поспешно свернул:
— Хорошо, я понял. — Не хватало еще женских истерик.
Сделав отметку, постучал карандашом по столу. Пора было ее колоть.
Лихолетов облокотился на стол, чтобы быть ближе к Смолиной, заглянул ей в лицо:
— Тебя кто-то нанял, чтобы это сделать?
Смолина вытаращилась так, будто он сморозил дичайшую глупость. И Лихолетову стало муторно, тоскливо засосало под ложечкой. Он еще надеялся на самое простое объяснение, но, похоже, простые случаи не по его части. Голос из прошлого шептал в голове приказ: «Огонь!» — и сопротивляться ему было все равно, что ломать самому себе кости.
— Послушай, — начал он осторожно сужать круг, — люди на остановке такого наговорили… Вот, например, одна свидетельница заявляет, что ты якобы крикнула, и грузовик волной отбросило…
— Я такого не помню, — быстро проговорила Анна, спрятав глаза. — Это был несчастный случай.
Она врала. Мысленно Лихолетов выругался. Лучше бы оформить ее по пятьдесят восьмой да передать с рук на руки тем, кто работает с контрой… Но теперь он не мог так просто отступиться.
— Попытайся, пожалуйста, вспомнить… — Он уперся в ее молчание как в стенку. — Нет? Ну, хорошо…
Тогда он открыл «Витебск», развернул так, чтобы Смолиной было видно. Она склонилась над папкой, вгляделась в газетные вырезки, потемнела — или это просто тень от ее длинных, орехового цвета волос упала на лицо. Вглядываясь в снимок разрушенного дома, она прикусила нижнюю губу.
— Витебск, тридцать четвертый год, — сказал Лихолетов. — Половина корпуса детского дома рухнула, списали на ошибку в расчетах при строительстве. Даже знать не хочу, что стало с архитектором. Зато знаю, что вы с братом уехали тут же — Петр даже документы из училища не забрал.
Он выложил следующую папку.
— Смоленск, тридцать шестой. Обрушение моста — и вы снова бежите, переезжаете в Ленинград. И вот теперь — авария, похожая на взрыв, и снова вы двое. Понимаешь, какая картина получается?
Вцепившись в золотистую прядку, Смолина стала перебирать ее, не замечая этого. Она сильно волновалась. Лихолетов понял, что попал, во всех смыслах попал. Она была почти готова, теперь можно рискнуть: откровенность за откровенность.
— Ань, меня бояться не нужно. Я правда хочу помочь. Тоже
В детстве он любил ходить с отцом на рыбалку: закатав штаны, сидеть у воды, неподвижно, чутко прислушиваясь к удочке в руке. Вот сейчас потянуло, поволокло — только подсекай. Смолина набросилась жадно, как голодная:
— Что видели?
— То, — осторожно сказал Лихолетов, подбирая каждое слово, — во что очень сложно поверить. Колдовство, как назвали бы одни. Обман органов чувств, как говорят другие. Я пытался в этом разобраться, но мне просто никто не поверил.
— Я вам верю, — кивнула она и быстро добавила, словно боясь передумать: — Но только если я вам сейчас расскажу всю правду, — она надавила на эти два слова, и Лихолетова захлестнуло, — ни мне, ни брату это никак не поможет, вы же должны понимать.
Ага, подумал Лихолетов, вот и оно.
— Аня, — сказал он как можно убедительнее, глядя ей прямо в глаза, — я все сделаю, чтобы помочь вам обоим.
Он крутнул в пальцах карандаш, наставил на бумагу, готовый записывать, но еще держал зрительный контакт. От профессора Любови он узнал, что это помогает навести мосты, вызвать на откровенность. Смолина медлила, но Лихолетов больше не торопил: она уже была у него на крючке, даже почти в руках.
Смолина открыла рот, карандаш вжался в лист, готовый полететь, записывая. Но тут распахнулась дверь, и Смолина, судорожно вдохнув, проглотила слова. Лихолетов зло уставился на вошедшего. Это был Леонид Васильевич Петров, начальник управления и по совместительству его тесть.
— Это Смолина? — спросил он, обшаривая цепким взглядом обоих.
Лихолетов поспешно собрал обе папки, ответил:
— Так точно.
— Тогда вам со мной. — Петров кивнул Смолиной, приглашая пройти за ним.
Смолина вскочила, растерянно оглянулась на Лихолетова. Ты только что обещал помочь — так помогай, говорил ее взгляд.
На столе около телефона лежало увесистое пресс-папье. Очень захотелось запустить им в Петрова, но двойная субординация, служебная и семейная, победила.
— Как же это?.. — Лихолетов приподнялся. — Мы еще показания только снимаем.
— Сами снимем, спасибо, — сухо ответил Петров.
Смолина, как сомнамбула, вышла из кабинета, дверь за ней захлопнулась. Лихолетов рухнул на стул. Ударил кулаками по столу, потом все-таки схватил пресс-папье, кинул в дверь. Не полегчало. Пришлось вставать, собирать осколки. Потом уткнуться лбом в теплую и пыльную решетку окна, чтобы подышать.
Вечерело. Небо над городом заволакивали растрепанные облака, позднее закатное солнце вызолачивало их. Воздух из тяжелого и душного становился приятно влажным, легчал, в нем разливался аромат цветущих лип. Лихолетов глубоко вдохнул и медленно, считая до десяти, выдохнул. Через улицу от Большого дома краснело нагретыми за день кирпичами здание НИИ головного мозга. В одном из окон какая-то женщина в белом халате поливала фикус. Заметив Лихолетова, она поспешно хлопнула рамой и ушла в темноту Института.