Иные песни
Шрифт:
Акер Нумизмат медленно подошел к нему, положил искривленную артритом руку на плечо высокого мужчины.
— Спокойно, — прошептал старик. — Потихоньку. Все вернется. Ты вспомнишь. Слова в тебе, память в тебе, эстлос Иероним Бербелек — в тебе, он вернется. Пойдем.
Эстлос Бербелек дернулся во гневе. Дрожь охватила уже все его тело, достигла высшей точки резонанса. Бербелек еще несколько раз шевельнул губами и заорал:
— Сто девяносто четыре! Сто девяносто пять! Сто девяносто шесть! Что вы замерли? Пусть кто-нибудь меня осмотрит, Шеолом клянусь! Есть здесь у
— Акер Нумизмат, господин, софистес Лабиринта, у твоих стоп.
— Теперь самое время для любезностей. Эстлос Иероним Бербелек, Стратегос Луны. Мне нужно сблевать, кажется, я там что-то проглотил, чувствую, как шевелится в желудке. Еще вина. Акер, расскажешь мне все, что вы о нем узнали, все, до чего сумели додуматься. А теперь отодвинься. Боги, что за дерьмо.
— Госпожа.
— Встань.
Встает.
Земля, зеленый лампион, висит здесь же, над Лабиринтом, над огнестенами и под спиральной вечномакиной, точнехонько напротив господина Бербелека; он встал, поднял голову, поднял взгляд и теперь моргает, полуослепленный. Это его раздражает, он кривится в гневной гримасе, подергивается в потоке сияния, будто пришпиленное к матовому полумраку насекомое.
— Спокойно. Покажись-ка мне. Да. Вижу, что и следа не осталось. Ты именно тот, кого мы искали, Иероним.
— Ты знаешь мою цену.
— Не бойся.
Господин Бербелек иронично смеется.
— Сядем. Я всегда любила озера — больше, чем потоки. То, что неподвижно, остается в большей степени собой, чем то, что движется. Ты хочешь охладиться? Это пуринический гидор, выпей.
— Уже пил.
— Ты сопротивляешься, это хорошо. Знаешь, это было первое, что обратило ее внимание.
— Шулимы?
— Да. Легенда о стратегосе, который сломил морфу сильнейшего кратистоса Земли. Ибо если некто такой вот не выстоит под арретесовой Формой, если не он нанесет удар кратистосу адинатосов — то кто?
— Ты. Другой кратистос.
— Ах.
— Но ваша жизнь слишком драгоценна, верно?
— Я. Конечно, я тоже буду биться. Но ты ведь знаешь, каково будет мое сражение: Форма против Формы. И в этом меня никто не заменит. И все же кому-то придется приблизиться и уничтожить Материю.
— Мы не знаем, умирают ли они вообще.
— Но наверняка существуют, когда существуют, — и не существуют, когда не существуют.
— И мы не знаем, один ли кратистос у них здесь.
— В этом мы также можем быть уверены. Мои астрологи следят за движением планет. Арретесов антос возмущает также и Форму эфира, изменяя эпициклы небесных тел. Астрологи именно так отслеживают движения их флота на звездосклоне. И есть лишь один очаг возмущений небесной гармонии.
— Их может оказаться там двое, трое.
— Двое кратистосов в одном и том же месте? Тогда они по определению не были бы кратистосами. Так или иначе, тебе придется убить Сильнейшего.
— А
— Это был первый вопрос, с которым я послала туда Лакатойю. Проверить дальность, силу и укорененность в керосе арретесовых плацдармов на Земле. Скорее всего, они высадились там немалыми силами, не исключая демиургосов и текнитесов, но ни одного кратистоса с ними нет. Просто… просто обживаются.
— Да-а.
В пруду живут маленькие пирорыбки с ярко сверкающими чешуйками. Господин Бербелек следит за их слаженным движением, танцем небольшой стайки. Абрис волны подводных огоньков и ее скорость соотносятся со словами Госпожи. Когда она замолкает на долгую минуту, пирорыбки замирают в бесцельном дрейфе, и стайка распадается на дюжину отдельных струек огня.
— Когда атакуем?
— Когда я буду уверена в победе.
— Он сильнее?
— Это возможно. Но проблема в том, что, как бы мы ни маневрировали, сколько бы гиппирои я ни выставила и насколько великий стратегос бы их ни вел — в космосе, на небе я не смогу в одиночку окружить адинатосов, чтобы те не сумели бежать из-под моей морфы. Их нужно зажать как минимум с четырех сторон.
— Если бы я…
— Если сбегут из-под человеческого антоса, ничего не сделаешь. Возможно, твой единственный шанс — это удар, который ты нанесешь под Формой жизни и смерти, хрупкого тела и драгоценной крови.
— Тогда что?
— Такова была вторая цель Шулимы: осторожно проверить готовность других кратистосов к участию в наступлении против адинатосов. Ты ведь понимаешь, насколько тяжела и рискованна эта миссия. Они воспримут Шулиму всерьез, только зная, от кого она пришла, кто она такова; а когда узнают, то убьют ее, прежде чем она успеет сказать хоть что-то.
— Стало быть, больших успехов она не достигла.
— Ты должен понять природу ситуации. Это — гордиев узел, который ни один Александр не разрубит. Кратистосу, покинувшему Землю, после возвращения снова придется сражаться за каждый пус кероса, схваченный коронами соседей в тот же миг, как исчезнет его корона. Короли и народы в его землях падут жертвой соседних владык и цивилизаций. Тут невозможна даже мысль о каких-то там договорах, клятвах, перемириях — таково естественное состояние вещей. Смотри, как вода стекает вниз и наполняет пустое углубление; так и сила восполняет всякий недостаток силы — то есть слабость. Ни один кратистос не отправится добровольно в Изгнание только потому, что звезды слегка изменили свой путь по небу.
— Но если бы она сказала хоть кому-то из них, как ситуация выглядит на самом деле… Сказала ли она хоть кому-нибудь?
— Я запретила ей раскрывать свою личность. И как же ситуация выглядит на самом деле, мой Иероним?
— Форма человека может оказаться уничтожена. И не будет больше людей — только одна большая какоморфия.
— И они должны бы этим обеспокоиться?
— Не смейся! Ты ведь обеспокоилась.
— За этот крик ты заплатишь мне кровью. Ох. Обеспокоилась ли я? Они вторглись в мою корону. Я обороняюсь. А значит — да, я обеспокоилась.