Иные песни

Дукай Яцек

В возглавляемой Омиксосом свите господина Бербелека было восемь риттеров. Четырем из них Жарник приказал находиться по сторонам, впереди и позади экипажей; они бежали в неустанном ритме перпетуа мобилиа, их тазовые и коленные кольца были толсты и черны от собираемого при беге балласта ге. Остальные четверо ехали в повозках, с кераунетами в руках, высматривая анайресов.

Это не спасло их от засады спящей твари. Путники были уже на Обратной Стороне, сто стадиев от Караульни Тени. Земля сошла с небосклона, однако над горизонтом все еще выглядывал краешек солнечного диска, и скалистая поверхность Луны шифровалась в лабиринтах глубоких и текучих теней. Здесь уже не было дороги как таковой, они

мчались вдоль линии черных статуй — те отбрасывали длиннейшие тени. Господин Бербелек ехал в средней карете. Когда же первая вдруг крутанулась и завалилась на бок, возница второй принял резко вправо и погнал по широкой дуге, как можно дальше от места столкновения; третья карета отклонилась влево. Господин Бербелек стоял, держась за опору и украшенное райскими птицами основание навеса. Он успел еще заметить начавших разбегаться по спирали гиппирои и риттера из перевернувшегося экипажа — как он в устрашающем вихре своего доспеха, объятый красным пламенем Гнева, набрасывается на другой вихрь, еще больший. Эфир столкнулся с эфиром. По равнине пироса прокатился рокот сухого грома, будто Дий щелкнул рукатой. Омиксос Жарник, ехавший в карете вместе с Иеронимом, крикнул вознице, чтобы тот поворачивал. Они описали полный круг. Омиксос соскочил с разогнавшейся кареты с кераунетом в руках.

Чтобы поставить на колеса и привести в порядок ураниосовый экипаж, требовалось время, а привлеченные громкой смертью своего побратима анайресы уже стягивались к ним со всех окрестностей. Гиппирои встали вокруг трех карет и стреляли в галопирующих существ, пока не попадали или пока те не оказывались на расстоянии в несколько пусов, — тогда риттеры пироса бросались на них во внезапных ореолах ослепляющего огня и разбивали в эфирную пыль.

— Дело в том, — объяснял Омиксос Жарник, — что Дамьен отказался, да, знал, что слишком слаб, но тот, предыдущий, самый первый, как же было его имя, кажется, Микаэль, его Госпожа точно так же приняла и послала к Узилищу.

— Ну и?

Гегемон «Уркайи» спокойно заряжал кераунет. Доспех снова вился с отупляющей медлительностью, господин Бербелек невооруженным глазом мог различить абрисы эфирных макин, обращающихся по наклонным орбитам вокруг искрящегося тела Омиксоса: кружевные спирали, тонконогие пауки, вибрация их паутины, мерцающие бабочки, ленты без конца и без начала, гроздья хрустальных шаров, сосульки бритвенно-острого ураниоса, ураниос, откованный в драконов, лебедей, змей, скорпионов, мантикор, орлов, стрекоз, мечи и топоры, размером с большой палец и еще меньше, филигранные статуэтки легендарных риттеров древности.

— Он остался там. Адинатос его притянул, переморфировал, поглотил своей короной. А это ведь никакой не кратистос, скорее, некий неосторожный разведчик, самое большее — текнитес, впрочем, можно ли вообще у адинатосов отличить демиургосов и текнитесов, да и можно ли отличить хоть кого-то или что-то — софистесы Госпожи до сих пор о том спорят. Осторожно.

Гром. Омиксос подстрелил следующего. И снова принялся заряжать кераунет. Его пятипусовый ствол был изготовлен из эфира, что означало непрестанное вращение вокруг оси выстрела, — гиппирои утверждали, что благодаря этому их пули бьют точнее, а красные линии раскаленного пироса в воздухе — куда ровнее.

— Нужно было псов захватить, — пробормотал Жарник. Обернулся к возницам и дулосам, что работали подле поврежденной кареты. — Долго еще?!

— Уже! — крикнули оттуда. — Только лошадей впрячь!

— Ну так чего ждете, мор на вашу голову!

Господин Бербелек видел тех псов, о которых говорил Омиксос. Перед отъездом из Лабиринта, когда чиновник Госпожи провел Иеронима в жар-рощу гиппирои, чтобы выделить ему эскорт в Отвернутое Узилище (еще не знали, что «Уркайа»

вернулась из Эра и что Омиксос закончил звездную вахту), господин Бербелек увидел несколько пар пирогаров, бегущих в красном полумраке между стволами огненных дубов и соснясеней. Буркала пирогаров ярились, точно капли расплавленного чугуна, их серая шерсть, испеченная из горячего пепла, позволяла им бесследно нырять в легчайшую тень. Одна пара приостановилась, обнажила клыки (меж ними выстрелил синий огонь), заворчала на Иеронима. Иероним зашипел сквозь зубы. Те отступили. Псы, псы, у меня ведь тоже были псы, я их кормил, охотился в вистульских лесах со сворами благороднейших из гончих, любил псов… Псы! Надя! Могила в лесу и глухой шум Святовидовой зелени — снова все возвращается, — Надя и ее голос, лицо, запах, слова, — а уже почти позабыл, — псы, псы. Господин Бербелек сбежал из рощи.

— Так вот, эстлос, имей в виду, ветераны согласны в одном: адинатосов невозможно описать. Мы долго о том спорили, не думай, будто это меня не мучает, еще как мучает; софистесы объясняли нам, перед нашим полетом в ту разведку за сферу Марса, чтобы мы не поубивали друг друга в невежестве, тогда он еще не был у нас в Узилище, и никто вообще не знал, в чем там дело. Впрочем, мы и до сих пор не знаем, но — ну все, все, все, поехали, вскакивай, эстлос! — но одно о них можно сказать: описать их невозможно. Говорят, эстлос, ты вошел в один из их плацдармов на Земле. Насколько глубоко?

— Пара десятков стадиев. Всего лишь крохотное расстояние по дороге к центру. Но и там все распадается, сплошной хаос Формы, и если сходно нарастает до самого центра… там нечего описывать.

— А разве не поэтому мы и называем их арретесами? — засмеялся Омиксос. — Они не происходят из земных сфер, их невозможно ни помыслить, ни описать под человеческой морфой.

— Но откуда тогда нам знать, что это нападение, что они желают нам зла? Были какие-то явные военные действия с их стороны?

— А по каким признакам ты отличишь здесь войну от мира? Пошлешь герольда в составе посольстве вопрошать об условиях и выторговать цену присутствия? Снаружи арретесовой морфы он останется человеком, ты сможешь его спрашивать и требовать ответа; но, когда он войдет в антос адинатосов, и тем более когда приблизится к ним настолько, что на самом деле сможет их понять, — с кем ты тогда будешь говорить? Кем он вернется? Не вернется. Невозможно одновременно обладать морфой человеческой и адинатосовой. Если их понимаешь, если сможешь сказать, кто они, как мыслят, зачем прибыли, чего хотят, война это или нет, и известно ли им вообще понятие войны, — если ты это поймешь, мне придется сразу же тебя убить.

— Ты преувеличиваешь.

— Мне придется сразу же тебя убить. И любого другого, кто тем самым мог бы заразить нас их Формой. Тебе ли этого не знать, стратегос? По чему узнают об изменении границ аур кратистосов? По тому, что постепенно начинаешь лучше понимать резоны, обычаи и идеалы победителя, по тому, что сама его власть и сам он кажутся тебе более… более естественными. Отчего Госпоже пришлось бежать с Земли, отчего против нее объединились? Ведь она была Матерью всех людей.

— Но можно оставаться и между. Как это происходит с дикарями. Они вскармливают метисов, переводчиков с морфой, растянутой между…

— И ты хочешь сделать то же самое? Воистину этого хочешь, эстлос?

Господин Бербелек не ответил, вспомнив судьбу разбойника Хамиса. Они не знали этого, когда посылали Хамиса вглубь Сколиодои (Иероним не знал — Шулима знала прекрасно), но именно он и был их герольдом, их Попугаем для разговоров с адинатосами. И ушел под арретесову Форму, и вернулся, и рассказал — и что они поняли?