Интриганка
Шрифт:
Ребенок родился через час, двумя месяцами раньше срока. Кейт назвала его Энтони Джеймс Блэкуэлл, в честь отца Дэвида.
«Я буду любить тебя, сынок, и за себя и за твоего погибшего отца», – поклялась она.
Месяц спустя новый особняк на Пятой авеню был окончательно отстроен, и Кейт с ребенком и штатом прислуги перебралась туда. Для того чтобы обставить дом, понадобилось разорить два старинных итальянских замка.
Получился сказочный дворец, с итальянской резной ореховой мебелью шестнадцатого века, полами из розового мрамора, окаймленного оранжево-красными плитами; в библиотеке, отделанной дубовыми панелями, стоял великолепный камин восемнадцатого столетия,
В великолепном саду стояли статуи Родена, Огюста Сен-Годена и Майоля.
Это был поистине королевский дворец. И юный король в нем поселился.
В 1928 году, когда Тони исполнилось четыре, Кейт отдала его в детский сад. Сын рос красивым серьезным мальчиком с материнскими серыми глазами и упрямым подбородком. Он ходил на уроки музыки, а с пяти лет учился в танцевальной школе. Мать и сын часто проводили лето в Сидар-Хилл-Хаусе. Кейт купила моторную яхту «Корсар» и вместе с Тони часто плавала вдоль побережья Мэна. Тони обожал морские прогулки.
Но все-таки наибольшее наслаждение Кейт получала от работы. Было нечто сверхъестественное в компании, основанной Джейми Мак-Грегором, – она стала живым всепоглощающим организмом, страстью Кейт, любовником, который никогда не погибнет холодным зимним днем и не оставит ее в одиночестве, будет жить вечно. Кейт позаботится об этом. И когда-нибудь все передаст сыну.
Жизнь текла бы размеренно и спокойно, не получай Кейт тревожные вести с родины. Она любила свою страну, но теперь расовые проблемы становились с каждым годом все острее, и Кейт была сильно обеспокоена. Политики разделились на два лагеря – узколобых расистов, стоящих за ужесточение сегрегации, и людей более широких взглядов, желающих улучшить положение негров. Премьер-министр Джеймс Герцог и Йан Смитс образовали коалицию и объединили силы, чтобы провести закон о новых землях, согласно которому черные были вычеркнуты из списка избирателей и больше не имели права голосовать или владеть землей. Миллионы людей, принадлежащих к различным этническим меньшинствам, были низведены до положения животных – им отводились земли, не имеющие месторождении полезных ископаемых, подальше от портов и промышленных центров.
Кейт отправилась в Южную Африку на встречу с высокими правительственными чиновниками.
– Это бомба замедленного действия, – предупредила она. – Вы пытаетесь загнать в рабство восемь миллионов человек.
– Это не рабство, миссис Блэкуэлл, и делается для их же блага.
– Неужели? Может, поясните свою мысль?
– У каждой расы есть свои неповторимые качества. Смешавшись с белыми, черные утратят свою индивидуальность. Мы пытаемся сохранить чистоту крови.
– Идиотизм и бессмыслица! – фыркнула Кейт. – Южная Африка превратилась в расистский ад.
– Это неправда! Черные из всех стран добираются сюда, иногда проходят сотни миль, платят за поддельные визы по пятьдесят пять фунтов. Здесь им живется лучше, чем где бы то ни было.
– Тогда мне их очень жаль, – отрезала Кейт.
– Они всего-навсего примитивные дети, миссис Блэкуэлл. Поверьте, это и в самом деле для их блага.
Раздраженная Кейт покинула совещание, сильно обеспокоенная за судьбу страны. Ее, кроме того, тревожило, что будет с Бэндой. Газеты много писали о нем, называя «человеком-невидимкой», и в этом прозвище звучало невольное восхищение. Бэнде удавалось скрыться от полиции, переодевшись то рабочим, то шофером, то швейцаром. Он организовал партизанский отряд, и в списке разыскиваемых преступников его имя стояло первым. Газета «Кейп таймс» расписывала, как ликующие демонстранты
Вызвав одного из старейших десятников-негров, которому полностью доверяла, Кейт спросила:
– Вильям, ты не можешь найти Бэнду?
– Только если он сам этого захочет.
– Попытайся! Мне очень нужно с ним встретиться.
– Попробую помочь вам, миссис Блэкуэлл.
На следующее утро десятник вновь появился в доме Кейт:
– Если вы свободны сегодня вечером, автомобиль будет ждать у дома.
Она кивнула.
Кейт отвезли в маленькую деревню в семидесяти милях к северу от Йоганнесбурга. Водитель остановился перед маленьким каркасным домиком. Она вышла, Бэнда уже ждал ее. Он нисколько не изменился и выглядел точно так же, как и во время их последней встречи. И хотя много лет вел жизнь беглеца и изгнанника, казался спокойным и невозмутимым, а ведь ему было уже под шестьдесят.
Обняв Кейт, Бэнда с восхищением покачал головой:
– Ты с каждым днем становишься все прекраснее!
– Старею, – засмеялась Кейт. – Через несколько лет мне исполнится сорок!
– Время не властно над тобой, Кейт.
Они вошли в кухню, и, пока Бэнда варил кофе, Кейт задумчиво сказала:
– Мне совсем не нравится то, что происходит, Бэнда. К чему это приведет?
– Будет еще хуже, – просто ответил Бэнда. – Правительство не позволит нам иметь права, а белые сожгли все мосты между ними и неграми, но когда-нибудь поймут, что совершили непоправимую ошибку. Теперь у нас свои герои, Кейт: Нехемья Тайл, Моконе, Ричард Мсиманг. Белые считают нас скотом, годным только для черной работы.
– Не все белые так думают, – заверила Кейт. – У нас есть друзья, которые борются за то, чтобы положение изменилось. Когда-нибудь это произойдет, Бэнда, но понадобится время.
– Время, как песок в песочных часах, безостановочно льется тонкой струйкой.
– Бэнда, а где Нтаме и Мажена?
– Мои жена и сын скрываются, – печально вздохнул Бэнда. – Полиция по-прежнему меня разыскивает.
– Могу я чем-нибудь помочь? Нельзя же сидеть и выжидать! Деньги тебе нужны?
– Деньги всегда нужны.
– Завтра же все будет устроено. Что-нибудь еще?
– Молись. Молись за всех нас.
На следующий день Кейт возвратилась в Нью-Йорк.
Когда Тони достаточно подрос, чтобы путешествовать, Кейт начала брать его в деловые поездки. Он любил музеи и мог часами стоять, разглядывая картины и статуи мастеров, а дома делал копии висевших в галерее холстов, но был слишком застенчив и никогда не показывал свои работы матери.
Тони был послушным, милым, умным ребенком и доставлял Кейт много счастливых минут, а окружающих привлекали его робость и скромность. Кейт гордилась сыном. Он всегда был первым в классе. Много раз она спрашивала Тони:
– Ты ведь снова обставил их всех, дорогой, правда?
И смеясь, страстно прижимала его к себе.
А мальчик старался еще больше, лишь бы оправдать материнские ожидания.
В 1936 году, когда Тони исполнилось двенадцать, Кейт возвратилась из поездки на Ближний Восток. Она очень соскучилась по сыну и ей не терпелось его увидеть. Тони был дома. Кейт обняла его, поцеловала:
– С днем рождения, дорогой! Хорошо провел день?
– Д-да, м...мэм. В-великолепно.
Кейт отодвинулась и поглядела на сына. Странно, она никогда не замечала, что Тони заикается.