Интерпретаторы
Шрифт:
— Как это не всерьез? — И все же миссис Фашеи позволила увести себя на кухню.
Кола был озадачен, и Банделе протянул ему стакан:
— Выпей и успокойся. Все кончено.
— Что кончено?
— Испытание огнем. Так у нее заведено.
— Но она же действительно сердилась!
— Когда она с кем-то знакомится, она всегда находит casus belli [1] . Особенно с теми, кого считает друзьями Айо.
— В этом есть ирония.
— Ты же пытался выгородить его? Или, может, наоборот?
1
Повод к войне (лат.).
— Что ты имеешь в виду?
— Сам знаешь.
— Послушай, ты что, ему крестный отец?
— Я уверен, ты смог бы соврать поудачней, если бы захотел.
— Заткнись!
— Почему ты не даешь им самим разобраться в своих делах?
Вернувшаяся с деревянными блюдами миссис Фашеи не обращала внимания на гостей. Моника пыталась возражать:
— Давайте подождем Айо.
— Вздор. Эй, вы! — Кола подпрыгнул. — Ваш друг просил вас его подождать?
Кола пробормотал что-то невразумительное.
— Вот видите. А я вам скажу, что он сейчас наверняка обедает у профессора.
— Кола сказал, что он поехал в лабораторию.
Она громко расхохоталась.
— У мужчин странные представления о чести. — Она уставила стол угощениями. — Эти верные друзья воображают, будто я не знаю своего Айо. Он ведь, некоторым образом, мой сын. Ладно, ладно. Усаживайтесь куда угодно.
— Ешьте побольше, — шепнула Моника Коле.
— Мой сын меня ославил, — продолжала миссис Фашеи. — Скажем, как мне прикажете себя вести? Я не могу видеть его друзей, не подумав, что про себя они говорят: «Вот женщина, которая распоряжается сыном, как хочет», А это неправда. Просто он слишком много обо мне болтает.
— Наверно, он любит вас, — сказал Банделе.
— Любит меня? Отчего? Было бы, конечно, противоестественно, если бы он не питал ко мне никаких чувств, но это само собой. Что же касается любви, то это другой вопрос. Скажем, я очень люблю Мони — а это ни к чему. Но я правда люблю эту глупую девочку — она временами бывает совсем глупой. Но меня заботит ее счастье.
Предчувствуя надвигающуюся беду, Моника забеспокоилась. Она пробормотала, что надо накормить Юсеи, и вышла из-за стола.
— Если бы меня не заботило ее счастье, я попыталась бы их примирить. Вместо этого я прямо говорю ей: «Уезжай. С моим сыном счастья тебе не будет».
Изумленные серьезностью сказанного, Банделе, Эгбо и Кола глазели на нее, как выпотрошенные рыбы.
Она громко расхохоталась и заговорила резко, с вызовом:
— Ну-ну, я вас шокирую. Знаете ли, в разрушенной семье нет ничего загадочного. Уж я это знаю. Или, может, вы скажете, что я не вправе давать советы? Но я не люблю разводить сентименты.
— И это лишь сентименты, миссис Фашеи? — сказал Банделе.
— А что же еще? Я не жила с отцом Айо двадцать — нет, пятнадцать — лет. Я вижу, когда брак поддерживают одни сентименты. —
— Нет, что вы. Но мне кажется, если вы скажете, чтобы Айо развелся с женой, он разведется.
— Да нет, вы хотели сказать, что, если бы я посоветовала Айо не разводиться, он бы повиновался.
— Согласен, — признал Банделе. — То же самое.
— Нет, молодой человек, не то же самое. О да, если бы я хотела, чтобы Моника осталась — а этого я хочу, — она бы осталась, но какое это имеет касательство к их браку? Лучше им разойтись сейчас, пока у них нет детей. Я скажу Айо то, что всегда говорила: «Решай сам. Делай что хочешь». Я ответила то же, когда он написал мне, что женится на белой девушке. Я знала, что из этого выйдет, и поэтому велела Мони готовиться ко всему.
Когда-то Кола не осмелился бы поднять глаза. Теперь же он осматривал гостиную, не понимая, отчего не чувствует никакого подъема. Не такого оправдания себе он искал. Когда Моника сказала ему о словах свекрови, перед ним возник образ ожесточившейся женщины. Теперь он был вынужден переменить мнение.
Она обратилась к Банделе:
— Вы не женаты, я знаю, а ваш друг?
Кола с опаской взглянул на нее, но не нашел за вопросом задней мысли.
— Вы женаты? — она обращалась прямо к нему.
— Нет.
— Может, у вас есть дети?
— Нет.
— Не стоит казаться таким добродетельным. Вы, вероятно, знали, что делали. Слишком много молодых людей не знают или им безразлично.
Вошла Моника.
— Юсеи не появлялась?
— Иди сюда, девочка, посиди с нами. Ты и твой муж бросили гостей на меня. А кто я — прислуга?
Моника опустилась в кресло.
— Мама до сих пор проявляет характер?
— Лучше бы ты сама научилась проявлять характер. Знаете, эта глупая девочка чуть не сбежала домой через неделю после приезда. Я пошла встречать их на пристань и, когда увидела, как она опирается на руку Айо, то испугалась до смерти. Я сама часто бываю дурой. Знаете, что я сделала? Разревелась. Но Мони не поняла, она подумала, будто я разочарована или что-то вроде. Она решила, что мне не понравилась. Глупее белых девушек никого не бывает.
Глядя на Монику, Кола спросил, не заботясь о том, что может подумать Банделе:
— Вы сами придумали звать ее Мони?
— А то кто же? Не мой же сын! У него воображения столько же, сколько у его отца. Вы, может, подумали, что он сам зовет ее Мони? Это было бы так естественно, лучшего имени не найти. Но нет, он зовет ее «дорогая». А меня он зовет «мама».
— Нельзя осуждать детскую привычку, — сказал Банделе.
— Детскую привычку? В детстве он не звал меня мамой. Он научился в Англии. И что особенно мерзко, так это то, что он так зовет меня только на людях. Почему? Объясните мне, почему?