Инсургент
Шрифт:
Я не очень-то силен в стратегии. Как нужно укреплять квартал? Как ставят орудия на батарее?
Разве интеллигент что-нибудь понимает в этом?
Проходя мимо коллежей Сен-Барб и Луи-ле-Гран, я пригрозил им кулаком. Школьник с седеющими усами, я проклинал эти казармы, не научившие меня ничему, что пригодилось бы мне сейчас в борьбе с войсками.
Режер принадлежал к «большинству» и был одним из наиболее горячих. Мы все-таки поздоровались. Но он хочет сохранить за собой командование... все
Ну что ж, спрячь в карман свою бумажку, Жак. Напомни старым товарищам только о своем прошлом, о днях нищеты и тюрьмы, о том, как ты с ними работал в библиотеке, вместе разгуливал по Одеону.
Многих из них я встретил на улице. Одни бежали, искали, где бы спрятаться, другие храбро взялись за дело.
Мне пришлось подписать целую кучу назначений в делегаты, на основании моего полномочия, которое я вытащил, все измятое, из своего жилетного кармана.
Такие бумажонки нужны для двадцатилетних честолюбцев. Они готовы быть расстрелянными вечером, лишь бы иметь возможность похвастаться утром офицерским свидетельством.
Однако они сразу же принялись за работу; нагромождали тюфяки, доставляли провизию и амуницию и подвергали себя смертельной опасности.
Это-то как раз и нужно!
Если завтра некоторые из этих папенькиных сынков будут убиты или сосланы, — это бросит семена восстания на буржуазную почву.
Я делаюсь полноправным членом отряда, расположившегося вокруг Пантеона. Мало хорошего говорят здесь о Коммуне.
— Если б она была более энергична!
— И если б вы, Вентра, не усыпляли народ вашей умеренной газетой, — горячится один лейтенант, чуть не хватая меня за горло.
В этом отряде не любят «меньшинства».
Выстрел!
— Черт подери, придется класть заплату на пальто! Еще немного пониже, — пришлось бы зашивать и кожу.
Разрядился чей-то пистолет... нечаянно.
Мы помирились.
Злоба затихает перед лицом приближающегося врага.
Он уже на Монпарнасском вокзале.
Нападет ли он на наш квартал?
— А что, если мы нападем на него первые?
Эта мысль была высказана вечером, на совещании командиров, одним из прежних товарищей, тоже литератором, но не признающим классической стратегии и баррикадных боев.
— Двинемся вперед и выбьем их!
— Это безумие! — возражают единодушно бывшие солдаты.
Да. Но, во всяком случае, безумие смелых, оно может привести в замешательство противника и едва ли будет опаснее пассивного сопротивления.
Но мы с товарищем остаемся одни с нашим безумным проектом и клянемся идти бок о бок до конца, чего бы это ни стоило.
— Обещайте прикончить меня, если я буду тяжело ранен.
— Согласен, но с условием, что вы окажете мне ту же услугу, если почин сделаю я.
— Идет!
Я чертовски боюсь физических страданий и из чувства малодушия предпочту
— А по-вашему, приятнее быть проколотым штыком?
— Проколотым!..
— Дорогой мой, эта солдатня, если б она могла, искромсала бы нас на куски уже тогда, когда мы проповедовали войну до победного конца. На этот раз они острием своих сабель выколют нам глаза: ведь это из-за нас их вытащили из родных деревень.
Ко мне подходит один из бойцов.
— Гражданин, не хотите ли взглянуть, как выглядит труп предателя?
— Кого-нибудь казнили?
— Да, булочника, он сначала отрицал, а потом сознался во всем.
Федерат заметил, как я побледнел.
— Вы, может быть, стояли бы за его оправдание! Неужели вы не понимаете, черт возьми, что, разбивая голову одному иуде, спасаешь жизнь тысяче своих? Меня приводит в ужас вид крови, а между тем мои руки залиты ею: он уцепился за меня, когда я приканчивал его. Но ведь если никто не будет убивать шпионов, что же тогда?
В спор вмешивается еще один.
— Не в этом дело! Вы хотите сохранить чистенькими ваши ручки на случай суда или для потомства. Это нам, народу, рабочим, достается всегда черная работа... чтобы нас же потом оплевывали. Не так ли?
Этот разъяренный человек сказал правду.
Да, мы хотим войти незапятнанными в историю, хотим, чтобы наше имя не было связано с кровавым удобрением боен.
Признайся в этом, Вентра. И не очень-то гордись бледностью, покрывшей твое лицо перед трупом расстрелянного булочника!
Сражение началось со стороны Пантеона.
Какое печальное зрелище являет собой под лучами восходящего солнца вереница носилок, залитых пурпуром человеческой крови! Это несут на перевязочные пункты раненых с улицы Вавен и бульвара Араго.
Я провел эту ночь, так же как и предыдущую, в одном из закоулков мэрии, по соседству с мертвецом.
Булочник лежит там, за досками, и окровавленные клочья соломы, служащей ему подстилкой, добрались по сточной канавке до самых моих ног.
На рассвете меня разбудили, и я отправился к баррикадам.
Но по дороге меня останавливали командиры и капитаны, хватали за руки, за полы, требуя припасов, хлеба, совета... и даже речей.
Некоторые угрожали:
— И после этого Коммуна смеет еще поднимать голос!
Я окончательно теряюсь. И никого подле меня, кто надоумил бы, поддержал, разделил со мной это бремя. Из членов Коммуны, избранных нашим кварталом, я видел пока только Режера, — но его со всех сторон осаждали, и к тому же он был слишком поглощен делами муниципалитета, — да Журда, который показался всего лишь на минутку, так как у него тоже немало ответственных дел.