Инспектор милиции

Безуглов Анатолий Алексеевич

Я подумал: что Ганс, когда случилось гораздо более страшное? Ксения Филипповна. Вот за кого болело серд­це, и было пусто и жутко на душе.

Но мальчишка продолжал говорить:

— Никак, волки задрали. Баба Вера еще сказывала, что видела рано утром, когда исчез Маркиз, вблизи от хутора Крученого конь пробегал. А за ним, она думала, собаки…

Я долго не мог понять, к чему Славка все это расска­зывает. Но когда он, простившись, вылез из машины, а мы поехали дальше, в черноте степной ночи, в моей

голове связалось в единый клубок все, что я знал и слы­шал о том, что случилось с Маркизом.

Ганс, лошадиная кровь на ракитнике, волки… Волки! Тот, кто погубил бедную обезьянку, мог погубить и же­ребца…

Это, скорее всего, произошло так. Под утро, перед са­мым рассветом, Маркиз, с оборванной оброткой бродил по двору бабы Насти. Что его испугало, не знаю, может быть, волки, подобравшиеся к станице. Хата Самсоновой стояла на самой околице. Маркиз в страхе перемахнул невысокую ограду, как это делал не раз на скачках, беря препятствие.

Они его гнали и гнали все дальше, по степи, к своему логову…

И когда жеребец почуял за своей спиной страх смер­ти, он понял, что его спасение в белых хатках, окружен­ных деревьями, от которых веяло людьми и всем, что их окружает. Он хотел спастись в Крученом, но преследова­тели преградили ему дорогу…

Видимо, кто-то из них успел вцепиться в его сильное, нервное тело. На берегу речушки, в зарослях ракитника, Маркиз дал первый бой.

Но они заставили его повернуть от человеческого жилья и травили, травили до тех пор, пока не повалили на землю…

Несчастный Ганс. Он, наверное, нашел обротку и притащил домой, к Арефе, как таскал патроны из немецкого окопчика…

Впоследствии мое предположение подтвердилось пол­ностью. А тогда, в машине начальника райотдела, мне было стыдно за свое недоверие к Арефе, за свои сомне­ния и подозрительность…

Мягкенький спросил:

— Тебе передали, что послезавтра к комиссару?

— Передали…

Голос майора потеплел:

— Не бойсь, не ругать вызвали. Приказ по облуправлению. Благодарность и именные часы. За мужество и отвагу при обезоруживании пьяного хулигана. Даю те­бе три дня отпуска: день на дорогу, день в области и на обратный путь…

До меня не сразу дошло сообщение Мягкенького. По­том я вспомнил. Бедный Герасимов! Лучше бы ты нико­гда не брался за ружье. Лучше бы ты был жив. Пусть будут живы все, кому надо жить…

— Куда тебя подвезти? — спросил начальник РОВДа, видимо озадаченный тем, что я никак не реагировал на его слова.

Ехать домой, в хату Ксении Филипповны… У меня сжалось сердце.

— С вами, в район,— сказал я.— Если разрешите, то­варищ майор.

Мягкенький промолчал. Потом произнес:

— Понимаю.— И, повернувшись ко мне, добавил: — Бог даст, обойдется.

…Дежурная нянечка бежала за мной по ослепитель­но чистому, тихому

коридору больницы, чуть не плача, уговаривала покинуть помещение.

Завернув за угол, мы столкнулись с высоким моло­дым мужчиной в белом халате и хирургической шапочке. Марлевая маска болталась у него на шее. Увидев меня, он остановился. Я тоже стал. По тому, как нянечка что-то лепетала в оправдание, я понял — мне нужен именно этот человек.

— Как Ракитина? — выпалил я, чувствуя, что меня сейчас выпроводят и надо успеть узнать главное.

Доктор покачал головой:

— Ну-ну. В таком виде даже в котельную заходить не рекомендуется,— строго сказал он,— Сейчас же по­киньте больницу.

— Как Ракитина? — повторил я.

Доктор посмотрел на меня прищуренными глазами и коротко бросил:

— Пройдемте. Пройдемте, я говорю,— И быстро за­шагал к выходу.

Я покорно двинулся за ним.

В приемном покое он остановился.

— Кто вы ей будете?

— Внук.

Почему у меня вырвалась эта ложь, не знаю. Может быть, потому, что образ бабушки часто сливался у меня с образом Ксении Филипповны?

— Что ж,— сказал он,— скрывать не буду. Положе­ние тяжелое…— Он вдруг смягчился и попросил нянеч­ку: — Дайте, пожалуйста, этому молодому человеку зер­кало.

Нянечка принесла из соседней комнаты небольшое зеркало. Из него глянуло на меня перемазанное сажей, измученное лицо с неестественно белыми белками глаз.

— И еще раз прошу понять: вы мешаете работать. Доктор открыл дверь и, прежде чем скрыться за ней, сказал:

— Мы постараемся…

…Ребята из ГАИ подкинули меня в Бахмачеевскую.

Я шагнул в знакомый двор. В моей комнате горел свет.

С учащенно бьющимся сердцем я перемахнул кры­лечко.

— Димчик!

Алешка, невероятно повзрослевшая за год, который мы не виделись, вскочила со стула мне навстречу со щен­ком на руках. Песик удивленно смотрел на меня черны­ми, с поволокой, ягодками глаз, держа во рту палец моей сестренки.

— Димочка! Ты не писал целый месяц. А мы с Мухтаром ждали тебя весь вечер. Я чуть не уснула. Мухтар будет твоим помощником. Он уже умеет служить…

Она повисла у меня на шее, легкая, гибкая, родная.

— Ты скучала тут?

— Нет. К тебе девушка заходила. Лариса. Мы с ней часа два болтали… Сказала, зайдет завтра.

— Постой.— Я усадил сестренку и сел сам, чтобы прийти в себя от нахлынувших чувств.— Алешка, гово­ри честно: мать с отцом знают, что ты у меня?

— Конечно! Я им дала телеграмму. С поезда. Дим­чик! Ты похож на черта из печки…

Я вышел во двор умыться.

Надо мной светились бесчисленные звезды, и я поду­мал — завтра снова будет утро. Теплое утро с запахом полыни и чебреца. И не может того быть, что не будут жить те, кому надо жить.