Инспектор милиции

Безуглов Анатолий Алексеевич

— То из кожи лезла —дай ей коня! Дали самого луч­шего! Хорошо, хорошо, ты его приструнила и объездила. Спору нет, заслуга твоя. Чуть не на коленях просила до­пустить к скачкам. Допустили. Заявили тебя в заезде. Растрезвонили на весь район. И на тебе — не хочешь вы­ступать! Какая муха тебя укусила?

— Не могу…— Девушка еще ниже склонила голо­ву.— Кто-то ведь может вместо меня…

— Маркиз никого не подпускает к себе и на сто мет­ров! А! Нет у меня времени и желания слезы и сопли вытирать… Не поедешь — черт с

тобой! Все! Иди!

Лариса вышла из кабинета и, не глядя на меня и сек­ретаршу, быстро прошла через приемную.

А вечером они сидели с Чавой на пустой скамейке возле остановки автобуса. Мне показалось, что беседа их была печальна. И как будто Лариса плакала…

Я не подсматривал специально. Просто, как всегда делаю вечером, прошел по засыпающей станице.

У них решалось что-то важное. Они никого не замеча­ли. Не обратили даже внимания на последний рейсовый автобус, унесший в своем уютном нутре несколько пасса­жиров в райцентр.

Что же, так и должно было случиться. Разные, раз­ные они люди.

Мне стало жаль Ларису. Теплая жалость к ней баю­кала душу. В голове вставали картины, одна желаннее другой. Мы с ней на тропинке среди золотых подсолну­хов, в которых человека не видно за три шага. Как хоро­шо стоять тихо и смотреть друг на друга или на светлое летнее небо…

И никогда, никогда не пришлось бы ей сидеть на этой сиротливой скамейке…

Расстались они, кажется, грустно. Она пошла одна, медленно растворяясь в сумраке чуть освещенной улицы. Сергей еще посидел, потом отвязал коня, дремавшего в тени навеса автобусной остановки, и направился вслед за девушкой. Но не остановился, а проскакал мимо.

Мне очень хотелось догнать Ларису, что-то ей ска­зать. Но что? Что я мог сказать ей? Происшедшего меж­ду ними я не знал… А знать хотелось очень, до злобы на самого себя.

И весь следующий день, ту памятную субботу, я искал повод забежать в библиотеку.

Слава богу, повод нашелся. Как спасителя, послал мне бог Колю Катаева.

Недалеко от хутора Крученого, на небольшом бугре, находилась могила с грубо отлитым цементным обе­лиском. Под ним покоились останки советских воинов, погибших в последнюю войну. Коля, Лариса и другие комсомольцы колхоза решили организовать поиск геро­ев, узнать их имена.

Я предложил вовлечь в это мероприятие моего подо­печного Славу Крайнова. Вот об этом и надо было пого­ворить с Ларисой.

Коля, конечно, ничего не знал. Откуда ему было знать, что произошло вчера на автобусной остановке?

— Завтра скачешь? — спросил он у Ларисы.

Она резко ответила:

— Ну что пристали? Почему это всех так интересует?

— Ты не кипятись,— успокоил ее Коля.— А интересу­ет потому, что честь колхоза…

— Как будто на мне свет клином сошелся. Честь кол­хоза! А может, я чувствую, что завалюсь? — Лариса осеклась. Наверное, поняла, что так нельзя было гово­рить

Катаеву, человеку мягкому и доброму.

Но Коля не обиделся.

— Держись, хохол,— казаком будешь, держись, ка­зак,— атаманом будешь,»— со смехом сказал он.— А мы к тебе, ежели по-честному, зашли поговорить о другом.

— Некогда, ребята, спешу…— сказала Лариса.

— Тогда извини, зайдем в другой раз.— Коля теат­рально склонил голову.

— Честное слово! На конеферму надо.

— Все-таки скачешь? — подмигнул Катаев.

— Придется,— вздохнула Лариса.

— Может, подвезти? — неуверенно предложил я.— Мне как раз в ту сторону…

— Хорошо,— согласилась она, тряхнув головой.

И я вдруг отчетливо понял, что она бросает кому-то вызов. Меня это устраивало. Меня все устраивало, толь­ко бы побыть с ней вместе…

Я выбрал самый далекий путь. И ехал так медленно, что, наверное, отправься она к своему Маркизу пешком, добралась бы раньше,

По обеим сторонам дороги колосилась пшеница. Ее волны шелестели от горячего ветра.

— Дима, вы завтра будете в районе? — спроси­ла она.

— Не знаю,— ответил я равнодушно, а сердце ра­достно стучало в груди.

— А я думала, вы увлекаетесь лошадьми,— разоча­рованно произнесла она.

— Конечно, увлекаюсь,— быстро согласился я, испу­гавшись переборщить в своей игре.— Знаете, я ведь все­гда на службе… Какое-нибудь происшествие…

— Да, вам нелегко,— подтвердила она.

Я был благодарен ей за то, что она умолчала о Ге­расимове и все же сказала об этой истории, Тактично и сочувственно…

— Люди не всегда понимают.

— Кому надо, понимают,— сказала Лариса.— Дев­чата за вас горой…— Для меня это было ново. Видя мое смущение, Лариса сказала: — Вас это удивляет?

— Не думал об этом.

Она испытующе посмотрела на меня:

— Все девчонки мне уши прожужжали про вас… Мне стало тоскливо. Потому что она говорила об этом с каким-то равнодушием.

— Интересно, кто? — Я тоже решил играть в равно­душие.

— Многие…

И чтобы не говорить свое, я прочел на память Есе­нина:

Не жалею, не зову, не плачу

Все пройдет, как с белых яблонь дым…

— Я тоже люблю Есенина,— сказала Лариса.

Мы выскочили на бугор. Поле осталось позади. Уже видны были конюшни.

— Я скоро буду возвращаться. Заехать? — спросил я.

— Спасибо, Дима. Обратно я верхом. Возьму Марки­за на ночь к себе. Чтобы утром не тащиться за десять километров. И своим ходом — в район.

Она вылезла из коляски мотоцикла.

— Дима, приезжайте завтра на скачки, а? Поболеете за меня.

— Постараюсь,— сказал я и поехал дальше.

Я долго не оборачивался. Но все же не удержался.

Лариса смотрела мне вслед, затенив ладонью глаза от солнца.

Я сделал крюк по степи и вернулся другой дорогой в станицу.