Инспектор милиции

Безуглов Анатолий Алексеевич

Лариса удалялась на своем золотисто-розовом скакуне, ссутуленная, жалкая, словно на узкие девичьи плечи легла непомерная тяжесть.

— Ты уж не кричи на своего,— пожурил Арефу пред­седатель.— Устал, видать, парень.

— Устал! — отмахнулся Денисов.— Дурью мается. Какой — не знаю.

— Мне от него много не надо,— продолжал Нассо­нов.— Пусть только выступит. Для массовости. Вот за Маркиза я уверен. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, в районе ахнут, разрази меня гром! Я ведь тоже не сидел сложа руки. Чижова из колхоза «XX партсъезд»,

говорят, вы­ступать не будет. Конь захромал. Мокрицы.

— На чужую беду надеяться — свою найти,— встрял молчавший до сих пор Павел Кузьмич.— Вот штука.

— Типун тебе на язык,— сплюнул председатель.— Ты мне Маркиза не сглазь! Этому коню не то что в райо­не, в области не найти под стать.— Он вдруг рассмеялся и ткнул Арефу в бок.— Тут у меня без тебя потеха была…

— Потеха,— усмехнулся парторг.— Еще немного — и обвели бы вокруг пальца, как школяра.

— Ничуть! Ты, Кузьмич, ври, да не завирайся. Я ведь сразу заметил неладное.

— Держи карман шире! Тебе целых три дня голову морочили! — не унимался Павел Кузьмич.

— Это еще надо посмотреть, кто кому морочил. Уж больно мне их бычок приглянулся. Походить за ним как следует — красавец будет. Наш главный зоотехник с ума сошел. Надоело Ледешихе в ножки кланяться. И где они такое сокровище раздобыли, ума не приложу? Я, предсе­датель колхоза, не могу получить хорошего производите­ля! А у них — на тебе, пожалуйста!

— Это ты о моих соплеменниках? — вздохнул Арефа.

— О них.— Председатель снова рассмеялся.— Пого­ди ужо, как-нибудь расскажу.

— Ну, ну, расскажи,— смеялся парторг и, увидев, что я сажусь на мотоцикл, спросил: — Не в Бахмачеевскую?

— Туда.

— Вот и подбросишь меня, если твоя машина вы­держит.

— Выдержит, — улыбнулся я.

Парторг был мал ростом и худ, над чем непрестанно сам подтрунивал. И мы уехали с конефермы, оставив председателя и Арефу наслаждаться своими скакунами.

В Бахмачеевской у меня было дело. Давно подмыва­ло по-настоящему заняться Сычовым. Но все не доходи­ли руки. Он сам подтолкнул меня.

Но лучше все по порядку.

Вызов из прокуратуры грянул совершенно неожидан­но, хотя я и ждал его постоянно.

Разумеется, вскочил на мотоцикл и — в Краснопартизанск. Примчался раньше положенного времени, и сле­дователь попросил немного обождать.

Раза два он выходил из своего кабинета, заходил в приемную прокурора и снова возвращался к себе, не обращая на меня никакого внимания. Я пытался что-то прочесть на его лице, но оно было бесстрастным, как раньше при допросах.

Ожидание становилось все более тягостным. Я был готов на все, лишь бы поскорее узнать, чем закончилось дело Герасимова.

Вспомнились первые дни в Бахмачеевской. Состояние необычности и приподнятости.

Вольная, волнующая своим простором степь. Люди простые, бесхитростные… Откровенно говоря, я мечтал служить и служить. Честно, весь отдаваясь долгу.

Впере­ди манила служебная лестница, по которой я иду все вы­ше и выше… По заслугам, конечно. И лет в сорок, ну пусть в сорок пять — погоны комиссара. Заслуженно, ра­зумеется. У нас, в Калинине, я слышал, комиссар Со­ловьев Иван Михайлович начинал с постового… И эти мечты свои я не считал стыдными. Как любил говаривать замначальника училища: «Плох тот постовой, кто не мечтает стать комиссаром»…

Я горько усмехнулся про себя. Комиссаром… Вот по­гонят сейчас из милиции. А то еще хуже — под суд.

От этих тягостных раздумий засосало под ложечкой. Чтобы как-то отвлечься, я стал прохаживаться по пусто­му коридору, подсчитывая шаги.

И когда следователь наконец пригласил к себе, я, признаться, вошел в кабинет в состоянии полного упадка духа.

— Что я могу сказать, Кичатов? — посмотрел на ме­ня следователь сквозь очки. Неестественно большие гла­за, увеличенные сильными линзами, казалось, глядели осуждающе и недобро. У меня похолодело внутри.— Де­ло Дмитрия Герасимова прекращено.

Я сразу и не понял, хорошо это или плохо. И расте­рянно спросил:

— Ну, а я как? Следователь удивился:

— Никак.

— Что мне делать?

— Работайте, как прежде.

Мне хотелось расцеловать его. Я забыл о том, что проторчал в прокуратуре черт знает сколько времени, чтобы услышать одну-единственную фразу, которая, как гору с плеч, сняла с меня переживания и волнения по­следних нескольких недель. И этот сухой, нетактичный человек показался мне в ту минуту самым приветливым, самым симпатичным из всех людей…

Не помня себя от радости, я выскочил из прокурату­ры и первым делом бросился в РОВД. Мне не терпелось поделиться новостью со своими и, прежде всего, конечно, с майором Мягкеньким.

Но он уже все знал. И огорошил — на меня поступила жалоба, анонимка. Хоть и говорят, что анонимки прове­рять не надо, но на всякий случай все же почему-то про­веряют…

По анонимке выходило, во-первых, что я веду себя не­солидно, «дискредитирован) мундир и звание. Гоняю в одних трусах с колхозными пацанами» (это о моем участии в соревновании по футболу), «распеваю по вече­рам под гитару полублатные песни» (выступление в клу­бе, песня Есенина), «учу ребят драться» (кружок самбо).

Все это пахло чушью и меня не трогало. О чем я и сказал майору. Задело то, что анонимщик просил «серь­езно и вдумчиво разобраться и пересмотреть дело Дмит­рия Герасимова».

Да, в станице еще долго не уймутся… В общем, ис­портили мне настроение.

— Кто так на тебя зол? — спросил Мягкенький.

— Не знаю,— ответил я, хотя знал отлично: Сычов. И Ксения Филипповна говорила, что он болтает много лишнего. Я сам обратил внимание, что сквозь его против­ную ухмылку и вежливые поклоны сквозят неприязнь и затаенная злоба. Наверное, мстил за свою жену.