Инспектор милиции

Безуглов Анатолий Алексеевич

Ларисе я понравился. Это было видно сразу. И дру­гим девчатам тоже. Они сразу зашушукались и все кида­ли на меня взгляды, как им казалось, исподтишка.

— Я же говорил — придет наш инспектор! — обрадо­вался Коля Катаев.

Значит, этот вопрос обсуждался. И серьезно.

— И я была уверена,— сказала Лариса. Интересно, что она думает обо мне? Догадывается ли, что я пришел из-за нее? По ее виду можно было предпо­лагать, что догадывается. А может быть, мне это показа­лось?

Но она как будто искренне

обрадовалась, что я буду петь есенинскую «Не жалею, не зову, не плачу…».

— Есенин — это хорошо,— одобрил Коля.— Заду­шевно…

До концерта оставалось еще много времени. Сначала колхозники должны были прослушать лекцию.

Лекция обещала быть интересной. Нассонов уговорил приехать к нам известного ученого из Москвы, академи­ка, отдыхающего в районе. Здесь этот ученый родился, вырос, и теперь его в отпуск тянуло на родину, посидеть с удочкой на берегу Маныча, где он, наверное, еще паца­ном пропадал летом целыми днями, как многие станич­ные ребятишки…

Геннадий Петрович послал за прославленным земля­ком своего шофера и обзвонил всех соседских председа­телей, которые прикатили разодетые и важные.

В зале было полным-полно народу. Все проходы за­ставили стульями, скамейками, даже кое-кто, боясь остаться без места, пришел со своей табуреткой.

Чтобы как-то отвлечься и унять волнение, охватившее меня перед предстоящим выступлением, я протиснулся в зал. Сесть мне не удалось, и я вместе со многими колхоз­никами, для которых также не хватило места, подпирал плечом стену.

Стояла страшная духота. Женщины обмахивались платочками, мужчины поминутно отирали с лица пот. Все напряженно ждали, когда появится академик.

И вот он появился вместе с председателем и партор­гом, ничем не выделяющийся внешне. Таких старичков в белых полотняных костюмах можно сколько угодно встретить летом в московских электричках.

Ему зааплодировали, словно известному киноартисту. Он удивленно окинул взглядом аудиторию, видимо не ожидая увидеть столько народу, растерянно посмотрел на Нассонова. Тот поднял руку. Хлопки постепенно смолкли…

Около меня какая-то старушка произнесла:

— Сразу видать — наш, донской казак…

Сказать по правде, ничего казачьего я в академике не узрел. Может быть, у старушки более наметанный глаз?

Геннадий Петрович не удержался и разразился небольшой речью. Он сказал, что мы удостоены высокой чести, что уважаемый академик объехал весь мир, но ни­когда не забывает о земляках и вот приехал, чтобы рас­сказать о последних достижениях в области генетики, ко­торые должны помочь колхозникам в битве за урожай. Еще Нассонов сказал, что и у нас ведутся кое-какие экс­перименты по выведению новой породы лошадей…

Старичок ученый млел от жары и ждал, когда нако­нец можно будет начинать лекцию.

Видимо, Павел Кузьмич незаметно одернул предсе­дателя,

потому что тот неожиданно закончил и сел.

Парторг предоставил слово академику. Тот начал го­ворить, не вставая из-за стола. У него был негромкий, чуть с присвистом голос. Чтобы его расслышать, приходи­лось напрягать слух. Наступила полнейшая тишина. И когда наконец стало слышно каждое его слово, надо было напрягать ум, чтобы понять, о чем он говорит.

Академик рассказывал о механизме наследствен­ности. То и дело в его речи слышались термины: хромо­сомы, мутация, рецессивный ген, доминантный ген, рибо­нуклеиновая кислота, ДНК…

Я видел, что Нассонов также с большим усилием за­ставляет себя следить за мыслью оратора. Но как он ни старался, из этого ничего не вышло. Геннадий Петрович сурово сдвинул брови и теперь зорко глядел на каждого, кто чем-либо выдавал скуку, овладевшую большинством: присутствующих.

Минут через десять академик начисто всех уморил.

То, что ряды слушателей редеют, я почувствовал преж­де всего своим телом. Скоро стало легче стоять. Потом начали появляться свободные места. А оратор, словно ничего не замечая, продолжал тем же голосом вбивать в зал четкие, круглые фразы, в которых иногда все же мелькали понятные слова.

Нассонов опустил голову. Ему самому, наверное, хо­телось выйти подышать свежим воздухом. Но председа­телю, видимо, помогала привычка высиживать длитель­ные часы на различных заседаниях и конференциях…

Мне было неловко за академика. Ученый он, навер­ное, действительно очень крупный. И дернуло же Нассонова выставлять на посмешище такого пожилого, заслу­женного человека. Старичок, скорее всего, по своей мягкости не решился отказаться, и вот получилась нелов­кость…

Когда лекция окончилась, в зале осталось десятка два слушателей. В основном — приехавшие из других колхозов гости. Им-то покидать зал было совсем неловко.

Но академик, как ни странно, совсем не обиделся. Даже наоборот. Был в отличном настроении, похвалил за внимание и тишину, с которыми его выслушали, и по­желал остаться на концерте художественной самодея­тельности.

Нассонов, красный как рак от жары или от стыда за станичников, разбежавшихся с лекции, усадил гостя на первый ряд, посередине. Прямо перед исполнителями.

А какой может быть в колхозном клубе зал? Конечно, небольшой. И когда я вышел с гитарой на сцену, этот самый академик оказался в каких-нибудь двух метрах от меня.

Я и без того волновался. Но тут еще больше смутил­ся, потому что старичок ученый, водрузив на нос очки, смотрел на меня, словно школьник, попавший в цирк.

Начало получилось неуверенное. Я взял немного высоко и, как мне показалось, с грехом пополам дотянул песню до конца, горя желанием поскорее убраться со сцены.