Иного выбора нет

Блейк Джордж

Мы провели вместе замечательную неделю. Я показал им Москву, а во время вечеров в кругу семьи мы смогли поднять бокалы за успешный побег. Удивительно, но двадцатичетырехлетний перерыв никак не повлиял на наши отношения. Обсуждая проблемы, связанные с возбуждением дела против них и моим заявлением, нам казалось, что это просто продолжение бесед в Хэмпстеде о том, как лучше вывезти меня из Англии. Меня очень взбодрил их приезд. Я вновь почувствовал себя в своей среде, но моя радость омрачалась беспокойством за исход неизбежного суда. Мне, как и тогда, вновь не хватало слов, чтобы выразить мою признательность, ведь я-то теперь находился в полной безопасности, а они из-за меня предстанут перед судом.

Если своей свободой я обязан им, то возможностью чувствовать себя полноправным членом советского общества я обязан в большой степени помощи моих друзей из КГБ. С самого начала они делали все, чтобы

максимально облегчить мне жизнь здесь, впрочем, точно так же, как они делали это для Кима, Дональда и любого из нас. Сперва, с изрядной долей скептицизма, я думал, что их забота скоро иссякнет и я буду брошен на произвол судьбы, но, к моему немалому удивлению, эта забота окружает меня все годы, ничем не отличаясь от той, что была вначале. Благодарность за мою работу? Да, конечно, но благодарность — столь редкое качество в этом мире, что, не познав, ее невозможно оценить.

Помощь моих друзей была бесценной для преодоления бюрократических препонов, весьма осложняющих жизнь в этой стране. Не представляю себе, что бы я делал без их помощи. Опять же благодаря им начиная с 1973 года мне с семьей позволено выезжать каждое лето в одну из соцстран.

Это стало особенно важным, когда моя мать уже не могла приезжать к нам в Советский Союз вместе с одной из моих сестер и мы встречались там. Местные товарищи всегда принимали нас с большим гостеприимством, и мы пронодили вместе незабываемое время. Особенно хорошо нам запомнилось девяностолетие моей матери, когда на балтийском курорте в ГДР собралась вся семья и немецкие товарищи устроили по этому поводу грандиозный праздник, причем, я уверен, больше ради нее, чем ради меня. Но все когда-нибудь кончается, и доброе, и злое, и в последние три года мы не встречаемся. Хотя, несмотря на преклонный возраст, у нее все еще хорошее здоровье и она сохраняет ясность мыслей, путешествовать для нее более невозможно. Теперь мы часто общаемся по телефону, вспоминая те благословенные времена, когда мы были вместе. Нам обоим есть за что благодарить судьбу.

Два сотрудника КГБ, один высокопоставленный, другой меньшего ранга, постоянно «присматривают» за мной. Когда были живы Ким Филби и Дональд Маклейн, это относилось и к ним. Если у нас возникали какие-то проблемы, то было к кому обратиться за помощью. Пользоваться подобной поддержкой в стране, где все и каждый зависят от милости государства, поистине неоценимо. Вообще, когда возможно, Ким, Дональд и я старались решать все вопросы самостоятельно. Лишь в исключительных случаях я просил о помощи. Например, до перестройки, в старые «добрые» брежневские времена, потребовались бы бесконечное хождение по инстанциям и уйма согласований для того, чтобы меня мог навестить кто-нибудь из родни. С помощью КГБ все формальности были улажены в кратчайший срок. Когда моя машина после шестнадцати лет безупречной службы потребовала капремонта, в КГБ решили, что будет проще предоставить мне возможность купить новую. Сам я, не имея связей с дельцами, вряд ли сумел бы отремонтировать машину, а что до покупки новой, то мне пришлось бы ждать лет десять, если не больше.

Мои отношения с этими и другими сотрудниками КГБ всегда очень сердечны. Исходя из требований службы, они меняются каждые три-четыре года, таким образом, за примерно сорок лет моих связей с советской разведкой я повстречал немало сотрудников, от руководителей до шоферов, начиная с Бориса Коровина и его помощника Василия. Последнего — он теперь генерал — я как-то встретил на официальном приеме. Мы были очень рады увидеться вновь и решили, что время пощадило нас обоих. Конечно, у меня разные отношения с теми сотрудниками, с которыми я был связан по работе, и с теми, кого встретил в Москве. Первых я зову по имени, и они называют меня «Джордж». То, что мы подвергались одним и тем же опасностям, во всем завися друг от друга, и служили одному делу, превратило нас в по-настоящему близких людей. С другой стороны, ограничения, налагаемые тайными встречами, делали невозможным более тесное знакомство.

Отношения с их московскими коллегами более формальны, мы называем друг друга по имени и отчеству. С другой стороны, так как мы встречаемся в основном у меня дома за чашкой чая или за бокалом вина на праздник, создается менее натянутая обстановка, позволяющая лучше узнать друг друга. Иногда завязываются действительно дружеские отношения, которые сохраняются и после того, как этого сотрудника переводят на другую работу. Как ветерана разведки меня часто приглашают на официальные приемы и встречи по поводу государственных праздников и предлагают место в президиуме. Время от времени меня просят рассказать молодым сотрудникам КГБ о моей жизни и работе советского разведчика. Хотя это и напоминает мне иногда старую граммофонную пластинку, которую

заводят снова и снова, я не всегда могу отказаться. Я рад хотя бы так ответить на то, что для меня делают. Кстати, русские не любят, когда слово «шпион» применяют в отношении их агентов. Они называют их «разведчиками», а шпионы — это разведчики противника. Довольно тонкий момент, который напоминает то, как одни правительства называют взбунтовавшихся «борцами за свободу», «партизанами» и «патриотами», а другие — «террористами», «экстремистами» и «бандитами».

Конец моей истории близок, и теперь, оглядываяь на прожитую жизнь, правомерно задать вопрос: что же случилось с моей мечтой помочь построить коммунистическое общество, это царство справедливости, равенства, мира и всеобщего братства людей? Нужно быть или слепым, или жить с закрытыми глазами, чтобы за пять лет перестройки не увидеть: великая попытка построить подобное общество потерпела крах. Сегодня никто в Советском Союзе или где-нибудь еще не сможет всерьез утверждать, что мы движемся к коммунизму. Напротив, мы уходим от него все дальше, ориентируясь на рыночные отношения, частную собственность и частное предпринимательство. И никакой эвфемизм вроде «социалистического» рынка или «индивидуальной» собственности не в состоянии скрыть этого факта.

Сейчас трудно прогнозировать, что породит начавшийся процесс. Одно не вызывает сомнений: к коммунистическому обществу он не приведет. Если все пойдет хорошо и не будет гражданской войны, мы сможем получить смешанную экономику и тип общества, против которого не станет возражать ни один социал-демократ.

Но почему все кончилось крахом? Почему не удалось построить коммунистическое общество? Насколько я понимаю, ответ в следующем: коммунистическое общество — действительно высшая форма общественного развития, и люди, строящие его, должны обладать высшими моральными качествами. Они, безусловно, должны ставить интересы коммунизма и интересы других людей выше своих собственных. Они воистину должны возлюбить ближнего, как самого себя. Вот в чем вся сложность. Ни в этой стране, ни в какой другой в конце XX века нет людей, которые бы доросли до морального уровня созидателей коммунистического общества. Отцы-основатели коммунистического движения верили, что стоит лишь трансформировать экономическую систему, изменить производственные отношения, избавиться от частной собственности, и сознание людей сразу станет новым, готовым для вступления в коммунизм. Опыт последних 70 лет в Советском Союзе и 40 лет в восточноевропейских странах показал, что это не так. Центральная идея социализма «один за всех и все за одного» не оказалась достаточным стимулом поднятия производительности труда до уровня, необходимого для создания процветающего общества, все члены которого имели бы высокие социальные гарантии и высокий уровень жизни. Тот факт, что в последние годы в Советском Союзе стало необходимо прибегать к частной благотворительности, для того чтобы помочь государству окружить заботой сирот и брошенных детей, стариков и инвалидов, свидетельствует о том, что по большому счету социализм провалился. При социализме нет нужды в частной благотворительности.

При всей моей нелюбви к соревновательности меня особенно разочаровало то, что в Советском Союзе был совершенно обязателен ее искусственный вид, призванный, при отсутствии стимулов рыночной экономики и безработицы, заставить людей работать больше и лучше и существовавший как внутри предприятий, так и между ними. Назывался он «социалистическое соревнование», но это не было соревнованием, оно не несло в себе ничего от социализма и совершенно не стимулировало производство, а лишь рождало в людях неприязнь и зависть.

Но наибольшим моим разочарованием в этой стране было то, что ее общество так и не породило человека нового типа. Человек социализма, в сущности, ничем не отличался от своего капиталистического собрата. Я увидел те же инстинкты, желания, амбиции, добродетели и пороки. Разница лишь поверхностная. Никакой «новый» человек не появился, и до тех пор, пока этого не случится, никакие попытки построить царство справедливости не увенчаются успехом. Конечно, есть люди-исключения, готовые к новому обществу, но они существовали всегда и везде. Всегда были люди вроде Алеши из «Братьев Карамазовых» или князя Мышкина из «Идиота», Дональда Маклейна, Пэта Поттла, Майкла и Энн Рэндлов или матери Терезы, но они — лишь предвестники грядущего. Это лишь доказательство того, что человек несет в себе потенциал представителя лучшего общества. Когда оно будет построено, никто не знает. Но я уверен в одном: человечество еще вернется к этому идеалу. То здесь, то там будут предприниматься новые попытки построить коммунизм, поскольку внутри нас — каждого из нас — живет инстинктивная жажда его.