Иного выбора нет

Блейк Джордж

В то время меня сильно волновали отношения с женой. За полгода до моего побега, который уже планировался, придя ко мне в очередной раз, жена попросила у меня развод. Она встретила кого-то, страстно желавшего на ней жениться, и не хотела упускать возможность начать новую жизнь. Фактически она могла бы считаться вдовой с тремя детьми на руках. Хотя я и не помышлял о разводе, но в той ситуации не мог ни отказать, ни воспрепятствовать ей. Итак, я сразу согласился и, несмотря на то что ее неожиданная просьба была для меня тяжелым ударом, связался со своим солиситором, который приступил к работе. Но на подобные вещи требуется время, и слушание дела было назначено примерно через месяц после предполагаемого дня побега. Ей я, естественно, ничего об этом не сказал, поскольку втайне надеялся, что, узнав об удачном побеге, она захочет вместе с детьми присоединиться ко мне, в какой бы стране я ни нашел убежище. Скрываясь в Хэмпстеде, я узнал, что из-за моего отсутствия

слушание дела откладывается, и во мне вновь шевельнулась надежда.

Спустя два месяца после моего прибытия в Москву Стен принес газетную вырезку, сообщавшую о том, что слушание состоялось без меня и просьба о расторжении брака удовлетворена. Эта новость развеяла все надежды на встречу с женой и доставила мне много горя. Позднее, когда я лучше изучил жизнь и условия в СССР, и особенно после того, как познакомился с товарищами по эмиграции Кимом Филби, Дональдом Маклейном и их семьями, я понял, что мое горе обернулось благом и что жена лишь проявила мудрость, отказавшись последовать за мной. В противном случае это превратилось бы в муку для нас обоих. Моя жена, я уверен, никогда не была бы счастлива, живя здесь. Она столкнулась бы с массой трудностей и, не имея той идейной связи с советским обществом которая была у меня, не смогла бы мириться с ними. Она была слишком англичанкой и, например, всегда носила вещи только английского производства. Помню, что в Западном Берлине жена никогда не покупала для детей немецкую одежду, а дожидалась отпуска и все приобретала в Англии. В первые два года моей жизни в Москве советником британского посольства был мой друг по Центру арабских исследований, с которым мы провели последний вечер в Бейруте. Наши жены тоже были подругами, и могу себе представить, как тяжело было бы моей жене жить с ней в одном городе и не иметь возможности увидеться.

Что ж, все хорошо, что хорошо кончается, и за одно это уже можно быть благодарным судьбе. Новый брак моей бывшей жены оказался очень счастливым. У нее родился еще один сын, а ее муж сумел стать для моих детей отличным отцом. Через два года я тоже женился вновь, у меня тоже родился сын, и мой новый брак не менее счастлив.

Как только я оказался в безопасности в Москве, мне сразу же захотелось известить об этом семью, поскольку я представлял, как они беспокоятся за меня после побега. Через два месяца, в феврале, мне удалось послать матери первое письмо, где я писал, что со мной все в порядке. Его отправили из Египта, чтобы создать впечатление, будто я там. Спустя месяц я послал другое письмо, с обратным адресом в Восточной Германии, на который мать могла писать. В нем я приглашал ее приехать и побыть со мной несколько недель. Она сразу ответила, что приедет, и сообщила, когда и каким поездом. В июне того года ее поезд прибыл на Восточный вокзал в Восточном Берлине, где, как она думала, я буду ее ждать. Но вместо меня ее встретил Стен и сказал, что я в Москве, куда они на следующий день и отправились. Эта встреча после долгой разлуки, третьей в нашей жизни, была счастливой и волнующей. Мы чудесно провели время вместе. Шон к тому времени получил свою квартиру, я обходился без услуг экономки, так что моя квартира была полностью в нашем распоряжении. В компании Стена мы съездили в Карпаты и жили там в доме лесника в прекрасном заповеднике.

Матери не понравилось, что я живу в Москве совсем один, и она предложила приезжать ко мне хотя бы на несколько месяцев. Я с благодарностью принял это. Мы с матерью всегда отлично ладили, у нас было много общего: одно и то же отношение к жизни, почти одинаковые вкусы. Нам обоим нравилась домашняя жизнь с ее тихими радостями, мы оба любили готовить и старались сделать жилище удобным и уютным. От нее мне достался уравновешенный характер, и мы никогда не ссорились.

Мать приехала в ноябре, на этот раз поездом, так как везла с собой много багажа. Она основательно подготовилась к русской зиме, привезя одеяла с электроподогревом, грелки, меховые тапочки и стеганые халаты. Все это оказалось ни к чему, так как в России дома хорошо отапливаются. Нет холодных коридоров или спален, и зимой спишь под тем же количеством одеял, что и летом. Как ни парадоксально это звучит, но в России я меньше страдал от холода, чем в Англии. В доме тепло, а выходя на улицу, надеваешь меховую шапку, утепленное пальто или шубу, перчатки и зимнюю обувь.

Среди ее багажа был большой чемодан со всей моей одеждой. Вскоре после того, как я попал в тюрьму, моя жена пришла к ней посоветоваться, что делать с моими вещами, раздарить или продать? Ни секунды не колеблясь, мать решила сохранить их, веря, что непременно настанет время, когда они мне вновь понадобятся. Она отдала все в чистку и, пересыпав нафталином, сложила в чемодан. Так, живя долгие годы в Москве, я мог носить свою английскую одежду, и кое-что из нее осталось до сих пор.

Еще она привезла с собой великолепный альбом картин Национальной галереи, подписанный и подаренный ей охранниками из спецподразделения, в обязанности которых входило наблюдать за ее домом после моего побега. Кроме

того, они следовали за ней повсюду, куда бы она ни пошла. Такая же слежка была установлена за моей женой. Моя мать, отлично зная меня, была абсолютно уверена, что я ни в коем случае не появлюсь в ее доме, что бы ни случилось, и не обращала внимания на слежку. Однажды в конце октября, когда погода окончательно испортилась, она пожалела полицейских, вынужденных сидеть целый день в машине, пригласила их на чашку чая и предложила им дежурить в доме, где гораздо теплее и уютнее, чем на улице. Они с удовольствием согласились, и через некоторое время у них с матерью завязались дружеские отношения. А так как им все равно приходилось везде ее сопровождать, они предложили ей место в своей машине. Когда через четыре месяца стало известно, что я покинул страну, слежку сняли. В знак признательности охранники подарили матери этот альбом, расписавшись в нем на память.

После своего первого приезда в Москву моя мать решила покинуть Англию и вернуться в Голландию. Она получила голландское гражданство, утраченное после брака с моим отцом. Таким образом, некоторое время у нее было два паспорта: прежний, британский, и новый, голландский. Навещая в Англии внуков, ока пользовалась голландским паспортом, опасаясь, что иначе ей не позволят вновь выехать из страны. Однажды, прибыв в Гарвич ночным пароходом, она проходила иммиграционный контроль через коридор для иностранцев. Офицер иммиграционной службы из спецподразделения охраны узнал мою мать и, взглянув на ее голландский паспорт, сказал, улыбнувшись: «Миссис Блейк, с британским паспортом вы бы прошли быстрее». Этот случай наглядно показывает отношение английских властей к моей семье, ни одному из членов которой никогда не препятствовали навещать меня в Москве. Их даже ни разу не допрашивали после возвращения.

Всю ту зиму мы прожили в Москве очень замкнуто, много времени занимаясь квартирой. В итоге она стала выглядеть более обжитой. В те дни еще можно было купить старинную, иногда даже антикварную мебель по умеренной цене, так что в итоге квартира обрела жилой вид и индивидуальность. Из-за долгих зим и почти полного отсутствия развлечений я скоро осознал, как здесь важно иметь уютный дом.

Иногда мои друзья из КГБ устраивали для нас экскурсии в старинные загородные дворцы и знаменитое своей красотой Подмосковье, но чаще мы просто подолгу и с удовольствием гуляли. Неподалеку от нас жила немолодая женщина со слабоумным сыном. Они тоже много гуляли, и мы часто встречались. Меня поражало странное сходство между нами, и я как-то сказал матери: «Посмотри, они совсем как мы».

Покупки неизбежно поглощали большую часть времени. В Москве это дело непростое, и иностранцу на первых порах бывает трудновато. Начну с того, что в магазинах всегда очереди. Если нет очередей, значит, нет и товаров. Это происходит отчасти из-за дефицита товаров широкого потребления и продуктов питания, а отчасти из-за плохой организации торговли. За прилавками не хватает продавщиц, вместо не скольких касс, как правило, работает одна. В итоге быстро растущие очереди, раздражение и нервотрепка как для покупателей, так и для продавцов. Еще одна причина задержек: хотя в большинстве магазинов электронные кассы, кассиры по неясным причинам не вполне им доверяют и перепроверяют результат на счетах, то есть оплата занимает почти вдвое больше времени, чем требуется.

Иностранец в советском магазине чувствует себя совершенно потерянным в гудящей толпе покупателей у прилавков и не знает, с чего начать. Но в этом кажущемся хаосе есть своя логика, и спустя некоторое время начинаешь в нем ориентироваться. Важно знать, что магазин торгует только тем, что выставлено в этот день на витринах. Если вы не видите на них того, за чем пришли, бесполезно спрашивать продавца, — конечно, если вы рядовой покупатель, а не его знакомый. Например, если вы хотите купить сыр, вам следует выстоять очередь к соответствующему прилавку. Когда подходит ваш черед, вы говорите, сколько вам нужно (люди редко покупают меньше полукилограмма или килограмма), продавщица взвешивает сыр, заворачивает его и называет сумму оплаты. Затем вы стоите в очереди в кассу. Оплатив покупку, вы идете в начало очереди и протягиваете чек продавщице, которая, не прекращая обслуживать очередных покупателей, отдает вам ваш сверток. Если вам требуется что-то еще, продающееся за другим прилавком, то следует повторить всю процедуру.

Моя мать, не зная ни слова по-русски, очень быстро освоила эту систему и вскоре делала большинство покупок самостоятельно. С тех пор как появились специальные магазины для иностранцев, редко кто из них появляется в советских, и моя мать, выделяясь на общем фоне, стала известной всей округе. Несмотря на свойственную им грубость, продавцы были очень любезны и предупредительны с ней. Она показывала на то, что собиралась купить, и говорила, сколько взвесить (слово «kilo» по-русски звучит точно так же). Затем продавец писал на листке бумаги стоимость покупки, и мать шла в кассу. Ее уже так хорошо знали, что и спустя несколько лет после ее отъезда продавщицы из окрестных магазинов спрашивали меня, как у нее дела.