Инновация Ворохопкина

Людям, внезапно разбогатевшим — а тогда в России богатели именно что внезапно, — свойственно обрывать старые связи. Потому что внезапно возникавший капитал имел странную особенность концентрироваться в руках немногих, оставляя численно подавляющую массу неудачников за гранью выживания, и вероятность того, что старый знакомец по школьной парте или институтской скамье окажется надоедливым попрошайкой, выпрашивающим энную сумму на пропитание, излечение или вульгарную опохмелку, — эта вероятность была неотличима от единицы.

Любимцы Фортуны и локомотивы прогресса меняли адреса и телефонные номера, отгораживались

от обветшавшего прошлого бдительными секретаршами и угрюмыми охранниками. Пешее продвижение по улицам они ограничивали стремительными бросками из машины в подъезд и обратно, а приглашения на вечер встречи выпускников или грубовато — дружелюбные эпистолы от былых однокашников, буде таковые просачивались через секретарские фильтры, выбрасывали в мусорные корзины не читая.

Жизнь стремительно удавалась и формировала новый круг общения, новые привычки, новые интересы. В этом стремительном перемещении от старой жизни к новой было что-то от эмиграции: повернуться спиной, отряхнуть прах с ног своих и решительно сменить двумерное серое существование на ежесекундную радость бытия в многоцветном трехмерном мире.

Но среди эволюционных эмигрантов попадались иногда странные особи, которых новое, с иголочки, межзвездное бытие устраивало не полностью. Чуть — чуть не доставало до полного счастья. Необходимо было в дополнение хотя бы эпизодическое ощущение контраста между тем, что было, и тем, что стало. Так и некоторые «колбасные эмигранты» конца семидесятых, как только в разгар перестройки это стало можно, потянулись обратно, чтобы повидать старых приятелей, продемонстрировать фотографии собственного дома под сенью вековых вязов, стриженной лужайки перед ним и новенького автомобиля на подъездной дорожке, поразить приобретенным нерусским акцентом, блеснуть кредиткой и ненавязчиво посочувствовать.

Леонид Александрович Ворохопкин вряд ли осознавал, что бережное сохранение старых контактов, столь нетипичное для его окружения, было вызвано потребностью в этой контрастной терапии. Он был человеком не просто успешным, а очень успешным, и в список журнала «Форбс» не попал просто по чьему-то недосмотру. Тем не менее, подобно халифу Гаруну аль Рашиду, он время от времени спускался со своего бизнес — Олимпа и проходил по тропам нижнего мира, общаясь с туземными носителями ностальгического прошлого. Это было необременительно, потому что чеканное словосочетание «столько не могу» позволяло ему при неизбежном определении вспомоществования держаться в рамках разумного, но очень приятно, поскольку каждая такая встреча многократно усиливала наслаждение достигнутым.

Случались, правда, досадные эксцессы. Старого институтского приятеля Кирку он вследствие какого-то умственного вывиха распорядился принять на работу замом генерального в одну из своих фирм. Его даже не насторожило, что после традиционных «здорово, старик, сколько лет, ну ты как вообще» Кирка посмотрел на него каким-то мутным взглядом и сказал:

— А ты вообще… Гладкий. Жрачка, что ли, хорошая?

Кирка просуществовал в замах четыре месяца, дождался, пока генеральный ушел в недельный отпуск, оставив его на исполнении, мгновенно слил все, что было на счетах, в заранее заготовленную помойку, обналичил и сгинул с награбленным. После этого Ворохопкин зарекся приближать к себе былых знакомцев и зарок

этот нарушил лишь однажды, через два года после Кирки.

Вот об этом и пойдет речь.

В бизнес Леня Ворохопкин ушел из аспирантуры, когда диссертация была уже практически придумана, а на треть написана. Дописывать ее никакого резона не было, потому что даже хорошим химикам в новой экономической реальности места не было, а уж свой научный потенциал Леня оценивал с категорической беспощадностью. Единственное что — ему было очень неловко перед своим научным руководителем Давидом Израилевичем, который возился с Леней как с любимым дитятком, часами вколачивая в него химическую премудрость и всячески подталкивая Леню к вершинам научной квалификации.

Всего лишь попытавшись представить себе, как он скажет Давиду Израилевичу, что на все его труды решил наплевать и растереть, отступник ощутил такой ужас, что предпочел просто тихо исчезнуть. Дело в том, что за исключительной добротой и голубиной кротостью Давида Израилевича Леня прозревал ветхозаветную непримиримость к отступникам и предателям.

И вот прошли годы, Леня прочно оседлал лучезарную вершину бизнес — Олимпа, неустанно приумножал капитал, черпал вдохновение и уверенность в своем высоком предназначении из контактов с прошлым, а в какой-то момент вспомнил про учителя и наставника. Дал поручение секретарше и через десятиминутное мгновение уже держал в руках лист бумаги с отпечатанными на принтере адресом и домашним телефоном.

— А мобильный? — недовольно спросил Леня.

— Извините, Леонид Александрович, — отвечала трепещущая секретарша. — Мобильного не нашла. Может, у него нет мобильного?

— Мобильный сегодня у всех есть, — авторитетно сказал Леня, но оргвыводов решил не делать.

Это было правильно, потому что мобильного телефона у Давида Израилевича действительно не оказалось. Он долго пытался понять, с кем именно его хочет соединить секретарша, и понял только, когда Леня уже сам взял трубку и трижды по меньшей мере представился.

— Ой, Ленечка, здравствуй, дорогой, — обрадовался он наконец. — А я думаю, кто это звонит, не сразу узнал. Богатым будешь (тут Леня хмыкнул). А это кто сначала со мной разговаривал? Супруга?

— Да нет, — ответил Леня.

— Ну да. Ну да, — согласился Давид Израилевич. — Дело молодое. Как жизнь, Ленечка?

Подробно рассказывать как жизнь Ворохопкин не стал, разузнав вместо этого, что проживает Давид Израилевич в полном одиночестве и на пенсионном обеспечении, но всем совершенно доволен, да к тому же иногда бывает окружен научным молодняком.

— Общий уровень, Ленечка, падает, — пожаловался Давид Израилевич. — Не то что в прежние времена. Но попадаются и вполне толковые ребятишки. Хотя не то, Ленечка, совсем не то.

Профессорский дом на Ленинском находился в состоянии совершенного упадка — в темном подъезде стоял омерзительный кошачий запах, дверцы почтовых ящиков обреченно свисали с петель, половина лифтовых кнопок была сожжена, а поверх осколков зеркала красовалась надпись «мы не жиды, жиды не мы».

Профессор был одет в растянувшуюся на рукавах и животе коричневую вязаную кофту, полосатые пижамные штаны и пятнистые кроссовки без шнурков. Воротник синей с черным байковой ковбойки стягивал серый галстук с засаленным узлом.