Инквизитор
Шрифт:
– Мне очень жаль.
Снова кашель, но уже без злого смеха. Лицо брата становится красным.
– Вторая жена и первая жена моего сына умерли в родах, половина моих внуков и правнуков умерли от инфекций, которые тогда нам казались сказочными страшилками. И это сейчас, а не в эпоху основания. Так что не надо мне втирать про прогресс. Мы смогли лишь замедлить падение, и кое где начать карабкаться вверх..
– Умирающий замолкает. Но лишь для того, что бы откашляться и дать легким надышаться теплым летним воздухом. А затем продолжает.
– И ведь у нас еще
– Исповедь, брат. Вы готовы?
– А ты, вивисектор, к ней готов? А ну ее! Давай просто поговорим. То, что ты мне захочешь сказать - я и так знаю. Ты умеешь себя сам прекрасно прощать. Это хорошее качество - не утрать его. А я вот я так этому и не научился. Хотя, подозреваю, что на самом деле ты все прекрасно понимаешь.
– Брат Томаш, я пытаюсь быть...
– Заткнись! Из хорошего железа не делают гвоздей, а нормального человека не использовали бы как подопытную крысу в том опыте - как тебя. Но и гвозди тоже ведь нужны?!
– Все в руках Божьих...
– Да, все в его руках. Но столько людей с того дня погибло и умерло не самой хорошей смертью. Я вот ухожу. А ты все еще жив. Ты ведь один из последних, а возможно и самый последний, кто еще помни тот мир.
– Возможно.
– Грядут перемены. Мне так кажется.
– Да. Думаю, что вы правы. Есть что-то, что я могу для тебя сделать, брат?
Молчание. Долгое молчание.
– Братья считают меня героем, чуть ли не святым. Пусть считают. Доброе имя - это тоже хорошее наследство. Когда наступил день, который...в общем ты понял...у меня еще даже не на начал ломаться голос, а сей час мне должно быть под сотню. Я проделал долгий путь. Видел, как мир рухнул за пару суток, но это тогда, по началу, поняли лишь немногие. Видел, то, что наступило потом, и это мне хочется забыть даже сейчас. Видел, как прибыли и те, кто назвал себя апостолами, и основали Орден. И как свалился ты на нашу голову из прошлого двадцать зим назад.
– Ваш голос становится тише, брат Томаш.
– Намек понял. У меня меньше песка, чем я думал. Тогда буду говорить кратко. Почти век - это очень долгий путь, который я шел, и часто шел не в одиночку.
– Женщины?
– Слабый в тяжелое время ищет дружбы сильного. Да, женщины. И вот моя тайна, назовем ее исповедью, - Я слышал, что у тебя в той жизни был долгий опыт, когда...в общем, когда у тебя было в избытке свободного времени и ты много читал - всякого и разного. И Технику допроса, и справочники там ...ммм...разного толка.
– Было дело.
– И по медицине, наверное? Тогда ты меня поймешь. Я ведь мог и не высовываться из той кибитки. Но знаешь, последние пару недель я все четче вспоминаю какого цвета был мой школьный ранец, как пахли волосы мамы, и многое то, из первых дней беды, что я бы не хотел вспоминать никогда, и при этом забывать - где находится компостный нужник, и как зовут послушника, который выносит за мной горшок.
– Прогрессирующее старческое слабоумие, скорее всего. Но это не важно.
– Да, это уже не важно. Важно, какое доброе имя я оставлю в наследство детям и внукам. Доброе имя того, кто молитвою победил зло - это очень много.
– Да, это очень много.
– Домиций, что то надвигается. Страшное. Я не знаю что, и это уже ваша чесотка. Но винтовки, да еще в таком хорошем состоянии, да еще так близко от Цитадели. Тут слишком много совпадений.
– Может быть. Но это уже не твой груз. Не тебе его и нести, не тебе его и оценивать.
– Да. Уже твой...Ваш. Ты помнишь еще ту веру. Нашу..
– В целом.
– Я думаю, что у тебя есть шанс спастись.
– Я не ищу спасения.
– Но, возможно, оно само ищет Тебя. Я помню Старую Книгу. В ней Всеблагой очень часто назначал своими пророка редких ублюдков. Знаешь, - снова горький смех и кашель, - мне в голову пришло, что ты очень подходишь на роль пророка. И возрастом, и моральным качествами.
Молчание ненадолго повисшее в келье нарушается голосом умирающего.
– Можешь и ты ответить мне на один вопрос? Уважь любопытство старика.
– Да.
– Тот парень, которому ты прижег лицо во время допроса...что он тебе сделал. Я давно живу на свете, и понимаю, что тут было замешано что то личное. Кто он тебе и за что ты его так?
– Сын. Он не знает, кем я ему прихожусь
– Но зачем?!
– Я его так защитил.
– Как тебе удалось? Он так себя вел, что...
– Надо задавать вопросы, на которые он не знает ответа, на которые он никогда не даст ответ при других, и надо прекращать допрос до того, как он готов сломаться. Это очень просто и очень сложно одновременно.
– Лучший из худших...ты таки будешь..
– Кем?
– Ничего. Это я про себя.
– Могу тебе еще помочь?
– Да. Ты хорошо поешь. Помнишь это - 'Два кольори мо, два кольори..'. Я забыл ее очень давно, но сейчас память преподнесла такой себе подарочек.
– Кажется, да. Это была любимая песня моей мамы.
– И моего отца. Возьми меня покрепче за руку и пой. Мне не будет так страшно и холодно.
Холодная суха рука. Его уже почти час как нет с нами, а я все пою. Пою для него, для себя - почти умершую песню умершему человеку.
Отпускаю эту сухую, почти прозрачную руку только к вечеру, когда Луциус приходит забрать тело на омовение.
Настоящее. Письмо от 8 марта 31 года Эры Пришествия Пророков
'От настоятеля 7-й Цитадели Иеремии 3-му воплощению пророка Яна и всему конклаву'
Во имя Творца пресветлого и всеблагого и всех пророков его сообщаю о делах и происшествиях во вверенной моей опеке и попечению 7-й Цитадели Ордена.
Первое. Важное, но не срочное.
С прискорбием начинаю послание с вести о смерти брата Томаша. Смерть его, ожидаемая, но все равно тяжкая для нас случилась не от пули злодея, а в силу преклонного возраста нашего брата.
Мистики, розенкрейцеры, тамплиеры в Советской России
Научно-образовательная:
история
религиоведение
рейтинг книги
