Инклюз

Шехтман Вениамин Маевич

Весна уже зазеленила склоны гор, превратила снег в ноздреватую кашицу и выдернула из-под земли первые стрелки дикого лука, когда однажды утром Браа поднял что-то с земли и бережно понес это в сложенных лодочкой горстях мне. Улыбался он при этом так, что щеки наползали на уши.

— Нашел! Вчера бросили!

Я вгляделся в обломок обсидиановой проколки. Да, если не вчера, то максимум дня два-три назад, она еще была целой. По прилипшему волоску, по тому, как он завивался, определить это было легче легкого. А еще легче определялся тот, кому эта проколка принадлежала — большой мастерице по

выделке шкур Грро. Она несколько лет постоянно пользовалась этим узким осколком, умудряясь не сломать. Оба мы не раз видели его в толстопалых, но легких руках Гроо. Однако проколки вечно не живут, настал черед и этой.

Обернувшись волком, Браа внюхивался в воздух, экономя время на поиск следов, уходящих выше в горы. В середине дня я его сменил. К вечеру мы изрядно поднялись, а на закате увидели зев пещеры, в глубине которой оранжевым сполохами виднелся огонь. Гадать, кто там внутри — не приходилось. Волчьи носы не ошибались, а запахи близких мы не перепутали бы ни с чем. Вот они, почти все, за исключением одного, очень важного. Этот запах тоже присутствовал, но слегка, был слабым почти выветрившимся.

Вбежав в пещеру (с риском нарваться на удар копья — представиться, перед тем как входить не помешало бы), я обернулся человеком, ответил на объятья (немало времени для этого понадобилось) и стал шарить глазами по пещере в поисках того, кого тут, судя по запаху, не было. Сразу же вспомнился дольмен…

— Гадатель? Как без него? Кто новый гадатель? — потрясенно спросил я ближайшего неандертальца, только что высвободившегося из объятий Браа.

— Без него? С ним! Придет ночью. Новый не нужен, старый есть. Гадатель ушел думать, смотреть. Вернется, — поняв мою тревогу, неандерталец объяснил все подробно и тщательно.

Мы еще здоровались, отвечали на вопросы, что-то рассказывали, но радость от того, что приключение окончилось, что мы снова среди близких была такова, что силы оставили нас, мы с Браа свалились буквально, где стояли, и провалились в сон.

Разбудил меня гадатель. Как он узнал, что мы вернулись? Как сумел сам так быстро возвратиться из своего одинокого странствия по горам? Не знаю. Удивительный он субъект, прямо-таки набитый загадками. А может, и нет тут ничего особенно: просто наше и его возвращения почти совпали во времени, вот и все.

Гадатель не стал меня расспрашивать, а попросил говорить первое, что придет в голову. Как ни странно, первым была не смерть Пырра, не зловещий хозяин, живущих на перешейке народов, даже не то, что мы с Браа теперь умеем оборачиваться короткомордым медведем. Первое, что вспомнилось, и что я подробно описал — мертвый кит, которого мы нашли на галечном берегу холодного моря. Как он пах, каких зверей пришлось от него отогнать, как меня заинтересовал китовый ус, сколько мы взяли мяса и как долго его ели. Гадатель слушал, не перебивая, и вроде бы не удивлялся.

— Хочешь черноволосую, прикипел к ней — бери. Браа тоже лысую не возьмет, ему наша женщина нужна: одна, другая, много, потом навсегда одна. Очень ему плохо, они помогут, — выслушав мой рассказ о ките, сказал гадатель, хотя о женщинах я и словом не упомянул.

— Кто возьмет Иктяк?

Он пожал плечами.

— Кто-то возьмет. Станет жить, станет говорить,

найдется, кто возьмет.

Потом гадатель почесал лоб и объявил:

— Через перешеек больше не пойдем. Никогда. Тут поживем, дальше пойдем, а обратно нельзя.

Через полгода Браа решил, что кроме Лрра никто ему не нужен, что им хорошо вдвоем. Так он это сформулировал. Тогда я подарил ему самую интересную вещь, имевшуюся у меня — рисунок жреца-вождя черноволосых. Браа обрадовался подарку, долго разглядывал его водил пальцем по фигуркам зверей, тыкал в нарисованных человечков. А потом сказал:

— Я тоже у старика вещь взял. Возьми себе. Просто камень красивый.

И подал мне на ладони крупный обломок янтаря серый с одного бока с пузырьком воздуха заключенным внутри.

Нарга звала меня, у нее никак не получалось расщепить бедренную кость лося, а она очень любила лакомиться мозгом. Но я никак не мог встать и подойти к ней, мое внимание приковал этот янтарь. И было мне тяжко, и вспоминались времена столь давние, что и названия у них нет. Вернее есть, но слишком уж… широкое в десятки миллионов лет. Да и многие ли помнят эти слова: Рэт Ладин… Не могу даже сказать, весна то была или лето, очень уж слабо различались тогда времена года.

***

Благословенна будь моя бипедальность. Если бы пришлось волочить брюхо по этим гниющим колышкам — остаткам заболоченного и втянутого в торфяник хвощевого "леса", мне было бы, как минимум, постоянно щекотно. Хорошо, что эти чертовы хвощи с годами встречаются все реже и становятся все мельче. Хотя, помнится, в них было неплохо охотиться. Мало кто из тех, кто становился моей добычей, умел сообразить, что под правильно выбранным углом, заросли хвощей выглядят прозрачными аллеями, словно высаженными аккуратным садовником.

Я постоянно предавался воспоминаниям, произносил внутренние монологи и диалоги с воображаемыми собеседниками. А что еще остается, если на всей планете нет никого, кто может поддержать беседу. Вернее есть…, но, встреться мы, до беседы дело вряд ли дойдет.

Одиночество — вовсе не невыносимое состояние, как некоторые думают. Отнюдь. Терпеть можно. Но, чтобы попытаться понять, какие ощущения вызывает одиночество, полное и абсолютное, попробуйте проделать такой эксперимент: укусите себя. Только не цапните и отпустите, а продолжайте медленно и постепенно сжимать зубы. Как, можно ведь вытерпеть? Причем, если усиливать нажим плавно, то и терпеть получится (если вы личность достаточно волевая) бесконечно долго. Вечность боли.

Но если вы не сами себя кусаете, было бы странным не предпринимать никаких шагов для того, чтобы разжать терзающие плоть зубы. Пусть не полностью, но хотя бы ослабить нажим. Вот я и намеревался сделать попытку всунуть щепку между клыков одиночества.

Некоторое время назад я приметил, как некрупный цинодонт — шустрая зверушка с жесткой, маскирующего окраса шерстью, разорял кладку одного из последних в округе лабиринтодонтов, отдаленно схожих с крокодилами грядущего, земноводных. Представляете крокодила? А лягушку? Смешайте в воображении, и, скорее всего, получится похоже на правду. Притопленные в