Инклюз

Шехтман Вениамин Маевич

В этот день Нарга никуда не ушла, а заснула возле огня. Заснул и я, довольный и сытый в любом смысле этого слова. Но спал недолго: только до момента, когда Браа разбудил меня особым, используемым только на охоте, когда надо проснуться быстро и бесшумно, способом. Он поманил меня за собой к выходу, и, не удовольствовавшись тем, что мы вышли из дома, отвел на порядочное расстояние в сторону.

— Она их. Мы говорим про уход, про Пырра, про лысую — она идет, говорит старику. Помни! — Браа предостерегающе поднял ладонь. Он вовсе не уговаривал меня не иметь с Наргой никакого дела, просто призывал к бдительности. И, вероятно, был совершенно прав.

— Она в доме — говорим о еде, об

охоте, какой снег глубокий. Как уйдем, как лысую заберем, только там говорим, где не слышит никто, — предложил Браа и я, естественно, согласился с этой нехитрой конспирацией.

Бегство вдвоем не вызвало бы у нас с Браа никаких затруднений. Обернулись, и только нас и видели. Но это было бы совершенно бессмысленным поступком. Да, мы скучали по нашим. Но ведь среди черноволосых, мы жили даже не на положении пленников, а как равные. Бежать самим — не от чего. А бежать, только чтобы утолить тягу к своим — как-то недостойно двух лучших охотников племени. Мы должны были уйти вместе с Иктяк, да к тому же получить удовольствие, расправившись с тем, кто убил нашего друга. Даже Браа, незнакомый с концепцией мести, вполне разделял мое желание расправиться со стариком, а в идеале — и с кровожадным истуканом. Вот только он не понимал, а я чувствовал, но не мог объяснить, что столб с костями — не более чем передатчик, костюм на вешалке, в который периодически облачается некто, кто и принимает кровавые жертвы.

Зима, между тем, становилась все студеней, все многоснежней. Дни делались короче и скоро совсем исчезнут, оставив ночь полновластной хозяйкой мира до самой весны. Никто не ходит северной ночью через перешеек. Никогда мне не доводилось слышать о таком смельчаке. И у нас не было никакого желания войти в легенды как те, кто совершил это впервые. С побегом нужно было торопиться.

Как ни велик мамонт, а все же многочисленный народ черноволосых приел и его. За исключением той, не самой вкусной и сытной части, что заморозили на черный день. Спорадические охотничьи вылазки не могли насытить все племя, наставало время большой охоты. Как рассказала мне Нарга, последняя охота года всегда была самой масштабной, даже огненный промысел мамонта не шел в сравнение с ней.

Перед наступлением полярной ночи неисчислимые стада карибу откочевывали на юг. Они шли быстро сплошным серым ковром, так плотно и целеустремленно, что гнали перед собой волков и даже медведей. Вот на эти-то, уходящие на юг стада, и охотились черноволосые, запасая обильную пищу на всю зиму.

В охоте участвовало почти все племя. Мужчины били оленей на переправах, лед которых проламывался под тяжестью стад, но карибу двигались вплавь почти с той же скоростью, что и пешком. Женщины здесь же разделывали туши, а старики и дети помогали или мешали всем в зависимости от своих личных качеств. По окончании охоты или, вернее, мясозаготовок, длившихся несколько дней, все поголовно нагруженные мясом и шкурами, возвращались в лагерь. Если же охота была удачней обычного (неудачных охот на памяти черноволосых не было), то наоборот переносили лагерь к мясу.

За то время, что я провел среди черноволосых, я ни с кем, кроме Нарги, не свел дружбы, ни с кем не сошелся коротко. Причиной ли тому моя неприязнь к ним или их темперамент: черноволосые, и так-то мрачноватые люди, не слишком меня привечали, вероятно, из-за моих выраженных неандертальских черт, казавшихся им слишком грубыми, отталкивающими. Хотя Нарга, наоборот, хвалила меня за ширину плеч и мощь рук; то же, что я не так быстроног и изящен, как черноволосые мужчины, ее не смущало. Мой нос вдвое больший, чем у любого в их племени, она тоже находила привлекательным. И часто повторяла, бытующую

у них поговорку, о прямой зависимости длины одних частей тела от размера других. Это неправда, иначе Браа, носу и ушам которого позавидовал бы и мамонт, не смог бы ходить — запутался.

Из-за того, что друзей у меня среди черноволосых, даже тех, с кем я ходил за куропатками, не нашлось, нам с Браа предстояло действовать на большой охоте самостоятельно. Бить оленей в воде мы не могли — лишних лодок: ни долбленых, ни, тем более, ценных, плетеных и обтянутых шкурами, у черноволосых не было; личное плавсредство нам бы не дали. И в уже сработавшиеся экипажи не звали. К тому же Браа, как все наши, страшно боялся глубокой воды.

Вооружившись копьями (своими, мы их нашли) и утяжеленными камнями дубинами, которые черноволосые мастера изготавливали с редкой аккуратностью, мы шли в хвосте каплеобразной толпы, двигавшейся наперерез карибу и старавшейся успеть к переправе до того, как стадо сломает лед.

Тем, кто шел первыми, это удалось. Они спокойно приготовились, вытащили на лед лодки, проверили оружие. И встретили карибу смертоносными ударами. Когда же до места побоища добрались мы, охота была в разгаре. Десятки туш, уже освежеванные, лежали на снегу, а десятки тысяч оленей все шли и входили в воду и попадали под удары и уколы черноволосых. Не следует думать, что самим черноволосым ничего не грозило. Часа не проходило, чтобы какая-нибудь лодка не перевернулась под напором оленьих тел, и вовсе не всегда удавалось выловить, оказавшихся за бортом, живыми. В ледяной воде долго не побарахтаешься. Некоторые из тех, кому удалось спастись, выжили благодаря тому, что хватались за рога или шеи карибу, и те выносили их на берег. Здесь был риск попасть под копыта, но лучше уж так, чем пойти ко дну.

В воздухе стоял густой запах крови и мокрой шерсти, мы поддались его зову, и на какое-то время включились во всеобщую вакханалию. Выбрав место, мы убивали выходящих из воды карибу. Принимали оленя на копье и добивали дубинами. Но вскоре мы опомнились, и изобразили, что Браа напоролся на рог. Раненых никто не принуждал оставаться до конца охоты в строю, помощь им — приветствовалась. Я взвалил стонущего, перемазанного оленьей кровью Браа на плечи и поволок его обратно в лагерь. Одна женщина посоветовала положить его на свежеснятую шкуру и тащить волоком, я с радостью последовал ее совету.

Лагерь с уходом всех трудоспособных обезлюдел. Лишь те женщины, что только что родили, дети, не научившиеся еще толком ходить, и дряхлые старики оставались в нем, но все они сидели в домах, грелись у очагов.

Нести тяжеленного Браа было непросто, и всякому было бы ясно, что я уронил наши копья в снег, не доходя лагеря потому, что каждая лишняя толика веса отдавалась в моей спине ноющей болью.

Я дотащил Браа до нашего дома, кожаная "дверь" колыхнулась и скрыла нас от сторонних глаз. А спустя несколько секунд, не потревожив "двери", по рукаву, как бы случайно не притоптанного с последней метели снега, из дома выбрались две ласки. Так далеко, как было возможно, мы двигались под снегом, а потом разошлись и молниеносными перебежками двинулись к дому старика.

Даже, если бы кто-то в этот момент оказался вне жилища и заметил двух ласок, шныряющих по лагерю, он только пожал бы плечами и подумал, что они прискакали стащить что-нибудь съестное.

Возле дома старика мы встретились. Браа сверкнул глазами-пуговками и дважды выгнулся дугой. Он прав. Надо обернуться, перед тем как входить. Но не обоим, нет. Я мотнул головой и фыркнул. Браа согласно кивнул и остался лаской, тогда как я обернулся человеком и, откинув шкуру редкого желтовато-белого овцебыка, вошел в дом.