Инга. Мир
Шрифт:
— А я Олега. Михайлов. Мы толпой по берегу, до Керчи. Записку, что ли, ему написать. Так нечем. У вас нету ручки?
И оба подняли головы на кузькин радостный лай. Гордей шел от пустыря, в линялых до белизны штанах и старом тельнике, мрачно выговаривал псу.
— Гордей! — Олега, вскочив, побежал навстречу, говоря быстро, на ходу и маша рукой в сторону Горчика, — думал, не дождусь. Мы в город сейчас, Нюху искать. Не было ее? Ну, я понял, да. Короче, как найдем, вернемся. Мы с Сергеем. Ты дома будешь?
Старик стоял соляным
— Такие дела. Он не знает, дед. Я ему после. Когда вернемся.
За забором требовательно затарахтел мопед, рыкнул, разворачиваясь.
— Я сам, скажу сам, — добавил Горчик и побежал следом. Сел позади Олеги и, примерившись, аккуратно взял того за бока, ставя ноги на плоскую площадку.
Гордей сделал несколько шагов, чтоб лучше видеть, как цветная машинка, виляя, уносит двух седоков. Черноволосого мальчишку, пригнувшего плечи. И за его спиной — худого мужчину с выгоревшими волосами.
За сотню километров от дома Гордея Инга сидела в комнате, держа в руке молчащий мобильник. Кусая губу и совершенно так же, как сын, хмуря темные брови, думала напряженно о недавнем звонке и о том, что происходит сейчас, то, отголоски чего ясно услышались ей в разговоре с Олегой.
Все эти дни она лихорадочно работала, доделывая хвосты и кое-что делая про запас, понимая, если поедет с фотографиями, искать Сережу, то времени на работу останется меньше. Ехать собралась завтра. И вдруг запел телефон, высвечивая на экране незнакомый российский номер.
— Простите, — осведомился звучный женский голос, — это… сейчас… ага, это Инга Михална?
— Да, — ей стало тревожно, и она крепче прижала к уху телефон.
— Я Анечкина мама. Лариса Петровна Ковальская. Исполнительный директор бизнес-центра «Медея». Анечка мне ваш номер дала, недавно, вернее, я спросила, кому можно звонить, чтоб осведомляться о ее пребывании и самочувствии. В санатории. Так вот мне интересно, почему ее телефон третий день молчит, и когда я смогу поговорить с дочерью?
— Анечкина? — переспросила Инга, заваленная внезапной информацией, — подождите, какая Медея? Какой санаторий?
— О Боже, — утомилась невидимая дама и сказала в сторону, — Владислав, у меня никаких сил не осталось, на эти заштатные выяснения. Я же вам четко сказала — бизнес-центр, Ме-де-я. Вы лечащий Анечкин врач? Или консультант?
— Анечкин? — опять попыталась Инга. Ей захотелось победно отрезать, мол, не туда попали, но ведь дама назвала ее по имени-отчеству…
Дама подчеркнуто громко вздохнула. И постепенно заводясь, начала следующий речевой период:
— Я понимаю, что вы, возможно, очень заняты, что у вас там летний сезон и множество пациентов. Но не запомнить девочку с таким диагнозом и такой внешностью, вы меня извините, конечно… Я Нюше тысячу раз говорила, надо было ехать в Триест,
— Нюше? — потрясенно догадалась Инга, — то есть, Нюхе? Так вы что, вы сказали, вы Анечкина, то есть Нюхина мама?
— Сказала. Вы даже слушали, так вот…
— А как же Гоби? Вы, что ли, вернулись? Тогда еще? Или недавно?
— Какие Гоби? — возмутилась дама и воззвала с раздражением, — Влади, да выключи ты эту павану, и надевай смокинг! Что значит жара?
— Вы же в Гоби, пропали. Насмерть, — мстительно уточнила Инга, вспомнив арт-группу, репортаж и Нюхино «а хотите я придумаю историю?»
Но дама благоразумно пропустила шпильку мимо ушей. И уже явно торопясь, закончила телефонный визит:
— Значит так. Сегодня мы поздно вернемся. А завтра я снова вам позвоню. И не сомневайтесь, приму меры, если вы мне не сообщите, как идет лечение и есть ли прогресс. Владислав, ты взял ключи от машины?
Телефон замолчал. А Инга вдруг испугалась. Сильно. Анечка-Нюха сидела тогда на песке, и Гордей с мудрой жалостью сказал страшное — сама как бабочка, не уследишь, прихлопнут. А еще она танцевала, скидывая с себя дурацкое покрывало-фаранж и даже в полумраке, озаренном светом костра, было видно — танец унес ее куда-то, и ей совершенно нет дела до того, что может случиться. Кто смотрит на светлую на темной воде фигуру. И что при этом думает.
Инга оглянулась на снова собранный рюкзак. Надо было билет купить заранее. Чтоб сейчас не колебаться, а просто сказать себе — какая жалость, у меня билет. Они выросли, пусть сами разбираются со своим враньем и приключениями. А у нее — так долго ожидаемое, вдруг счастье, вдруг маячит совсем рядом. Она войдет в затененный двор, и он повернется, опуская руки с молотком и зубилом. Господи!…
Все еще думая это, она уже набирала номер Олеги. И услышав голос сына, вышвырнула из головы маету и сомнения. Нельзя сказать, что они покорно сбежали, нет, упирались и плакали. Но ее сын там, рядом со странной девочкой-ангелом, и с ним может случиться что-то. С ними.
Она выбежала из комнаты, таща рюкзак за лямки.
— Детка, — позвала сверху Вива, — поднимись. Я ведь не девочка, бегать за тобой, а от любопытства могу и помереть. Что там Олеженька? Кто звонил? И захвати газировки, с лимоном.
Инга вздохнула, мучаясь тем, что Виву придется расстроить. Она так волнуется за Олегу. И бросив рюкзак, поднялась наверх, села напротив за легкий стол, подставляя смуглое лицо ветерку с пролива.
Вива налила лимонной радостной воды в стакан. И красивая, чуть высушенная возрастом рука дрогнула, держа горлышко над краем стакана, когда внучка пересказывала слова Олеги. А потом, подвигая ей запотевший стакан, Вива сказала:
— Мальчик вырос. И это счастье. Давай пожелаем ему сильно-сильно, чтоб все получилось, и чтоб он не пострадал. А бегать и держать за подол, уже не побегаешь. Взрослый.