Inanity
Шрифт:
– - Она умерла от истощения, неужели она не могла устроиться на работу, получить "зеленую карту", пособие?
– - На самом деле, еще неизвестно, что важнее, жизнь ее, или смерть...
– - помножив свое высказывание на блеск своих глаз, на трепетание своего сердца и дрожь в пальцах, закончил Пабло, и переглянулся с Пьером, который уже наклонялся над лицом мертвой девушки.
Пабло задумался. Интересно, какой она была в детстве. Знала ли она своих родителей. Может быть, это письмо как раз от ее родителей. Есть ли у нее братья, сестры. Он сразу же определил, что она девственница. По коже, практически при прикасании к ее руке. Потом, он естественно занялся более тщательным осмотром.
Операцию необходимо было провести безотлагательно. И Пабло, и Пьер знали об этом. Пабло готовился.
Психологически
Do not eat me... These lips may become my death. You are the piece of blood. She's never had what she pretended to have. Was it a great disappointment?..
Пабло пребывал в полу-иллюзии... Теплая мякоть... Погружение в грациозность облекающих тело тканей. Липкие и вязкие расслоения плотских материй. Нежная, едва дышащая сетчатка молекул, омываемая живительной влагой. ( учонки младенца сжимают материнскую грудь). Мерное дыхание и умеренная пульсация налитых кровью вен. Свежее вливание жгучего сплава детородной органики. Пелена естественных соединений, укрывающая гармоничность смешения хромосом и клеточного слияния. (Она дарует Ему своего ребенка, дарует и молит пестовать свое дитя). апсодия кружевных половых плоскостей, соприкасающихся и взаимопроникающих и переплетающихся, таит безумие, готовя его к вторжению в застигнутое врасплох мироздание.
Нежная купель...
Пьер был неподражаем. Вживление матки всегда казалось ему вполне выполнимой процедурой, но сейчас он открыл в себе нечто большее, нежели обычное хирургическое мастерство. Он почувствовал себя отцом Климентины, и суженым ее, и моим братом, он обнаружил, что он стал родственником Пабло, мужем Марии, героем Ватерлоо, членом Экуменического жюри первого Каннского кинофестиваля, счастьем Элизабет Тейлор и несчастьем ичарда Бартона.
Швы были аккуратны. Орган начинал дышать, жить своей жизнью. Пабло пребывал еще в коматозном состоянии, в реанимации, реанимировать его было кропотливым занятием. Мочеиспускание осложнено. Каналы нарушены. Но у Пьера были четкие инструкции, разработанные Пабло заранее, и оставалось лишь следовать им неукоснительно.
Производство сложного звука ротовой полости продолжало коробить своей неопознанностью. Однако все то, что уже перестало тревожить курсантов последних курсов, превратилось лишь в тени домов их училищ. Им стало тесно внутри своих животных, которые вовсе не использовались в качестве ласковых соратников, а радость любовных соприкосновений была уничтожена в сакраментальности западного ветра, и послание неона иссякло в иссушенном взгляде девственниц.
Именно об этом думал полуживой Пабло, уже практически убедившийся в успешности опыта и жаждавший продолжения намеченного, а именно, зарождения плода в своем чреве.
И опять его мозг потопал в кошмарах и видениях. Ему виделись его родители, с горящими сердцами, тонущие в мировом океане.
Кто будет любить меня? Мой ребенок? Мое порождение? Отражение? Способно ли отражение любить оригинал? Или способен дубликат общаться с самим собой посредством изучения своего собственного отражения?
Мне еще не сказали, кто будет моими родителями, но я уже знала, что мне не стоило появляться на свет, хотя знал я еще и то, что мое появление на свет, станет чудом из чудес, которое назовут фантастическим произведением, во что никто не поверит, но кем-то я все-таки буду являться, и меня не понятно по каким причинам долгое время будут бояться потерять.
Я не хотела иметь детей. Что скажут они мне, когда узнают, что я есть?
Груниэль не мог поверить своим глазам, когда увидел четкий рентгеновский снимок. Он подолгу всматривался в скрученное формирование тканей, в структуру уже определяемой телесной композиции.В
Когда я вырасту, я стану самым красивым человеком в мире, без половых органов, я буду получать наслаждение от соприкосновения душ и смысловых единиц. Я буду без устали покорять вершины познания, смогу дать фору нациям с их передовым ученым сообществом. Мое тело не будет стареть. Посредством постоянных мутаций я смогу становиться универсальной оболочкой идеального внутреннего мира. Вращается колесо, я вращаю его, неподатливое, громоздкое, неразговорчивое,
У него были длинные черные волосы, и ходил он очень быстро, не смотря под ноги, спотыкаясь и ругаясь периодически, застывал на время, останавливал взгляд на ком-то или превращал взгляд в клеймо и метил им пространство, возбуждаясь, начиная улыбаться беспричинно, вскрывая свои необъяснимостью овеянные воспоминания. еакционность его поведения отталкивала людей, которые пытались в итоге обойти его стороной, не засматриваясь на него, хотя он магически действовал на любое живое существо, притягивал к своему никчемному телу любой объект, наделенный жизнедеятельностью. Кто-то мог крикнуть ему что-то, просто выстрелить в него звуком, взорваться безапелляционно, погружаясь в его ауру, и потом с ужасом хватаясь за голову, будто почувствовав, что она исчезла, пытаться вытаскивать себя из состояния, которое навсегда остается бесконечным испугом и потрясением. И могла неожиданно туча необъятная поглотить небосвод, и гроза смертоносная была в состоянии пронизать небо огнем и сжечь тысячи деревьев, нещадно разрушая дома и испепеляя скопления людей. Многие геофизики, несмотря ни на что, пытались изучить эти явления, не зная их причины, ошибочно списывая все на природные факторы, а цепочка действий, инициирующая подобные явления оставалась неотслеженной и незафиксированной. Причем иногда молнии могли сопровождаться беспощадными землетрясениями, земля расползалась на десятки метров, и погружалось бытие человека в гущу песка, известняка, скопления углеводородов, задыхалось от пыли и превращалось в мир червей, черных и белых, переплетающихся и становящихся одним целым.
Попытка создать нечто из ничего. Извечное стремление исполнить неисполнимое. Вздрагивающее и преображающееся обаяние порока. Я как будто выдавливаю из себя что-то, пытаюсь писать, но не знаю, что хочу писать, проживать жизнь каждой строчки, наблюдать каждую смерть и каждое возрождение. А получается пустота, застывшая материя, или неизученная. Ищу вдохновения в каждой частичке бытия, а в итоге, бытие становится нерасчленимой субстанцией, целостность которой уродует любую мою попытку создать нечто из ничего.В
Я не знаю, что случилось с Пабло, и смог ли он родить себе младенца. Или я не признаюсь в своем знании, или оно мешает мне, как гипертонику мешает его излишний вес. Я знаю лишь то, что вокруг меня только лица, бесконечные лица, разные: совершенные и безобразные.
А еще я стоял рядом с ней, меня звали Джорджем. Она радовалась моему присутствию. Ей нравились мои прямые отросшие волосы и борода на лице. Я был ее первобытным человеком. Казалось, лишь мне были подчинены процессы, проистекающие в ее организме. В тот момент моего спокойного умиротворенного взгляда на ее лишь изредка отдыхающее тело мои недосказанные истории погружались в ее мозг, и она с воодушевлением поглощала их. Степень моего беспокойства сводилась к полноценному нулю, когда я гладил ее руки и ее руками гладил ее живот. Лекарственная вода. Совершенно сознательно совершаю омовение знакомых мне рук. Под землей своего клонированного трупа спрятал твой ангельский голос, Климентина. Твоим сердцем я называю свое солнце.
Климентина освободилась от грузов подъемных кранов близлежащих строительных площадок. У нее выспались глаза, но мозг мутной слабостью наполнял движения рук ее нежных и неуемных, ног стремительных и красивых, но недоверчивых. Скопления тающего снега, седые цветущие вишни, молодая растительность парков и площадей и открытие сезона фонтанов приближалось к реагирующей на тепло коже Климентины. Не отрывая глаз от куполов церквей и разнообразных мечетей над рекой, дети отпускали весенних ласточек в глицериновое небо. Уют благостного раскрепощения глаз Климентины, ожидавших цветения улиц и спутывающих строчки света с ветвями деревьев, пугали прохожих своей открытостью и неподдельностью. В городе пряталась она на этажах древних зданий, в джазе дождя, в наркозе музеев. В дневнике отдыхали прошлогодние праздники, их мимолетность не сочеталась с застывшей гармонией сливного оживления слегка отогревшихся крыш, заполнившей сокровенной неизвестностью радужку глаза семимесячного ребенка в заброшенной клинике.