In the Deep
Шрифт:
— Я слышала, как другие курсантки отзываются о твоей матери. Это недопустимо.
«Безумная дура», «мама Мамочкиной дочки». «Рыжая госпожа». Что из этого ты слышала, староста Хораки? Я смотрю на нее, понимаю, что у нее дурацкие веснушки, что с нее смеются из-за них. Не из-за мамы, не из-за того, что она заучка и дочка сумасшедшей.
Из-за веснушек.
Не люблю ее. Завидую — и не люблю.
— У
— Нет, постой. Ты меня не поняла.
Она хватает меня за запястье — прохладной, сухой ладонью, и я мгновенно вспыхиваю, потому что это прямиком в холле, потому что — люди, потому что я бегу домой. Одна из немногих.
— Староста?
— Твоя мать обращается с тобой неправильно, Сорью. Ты не должна этого всего!
— Всего?
— Всего. Ты хочешь быть инквизитором?
— Хочу, это глупый вопрос, староста!
Я злюсь. Глупая, глупая девчонка.
— Ты плакала, когда потеряла сегодня своих пленных.
Страх. Стыд — это ведь был простой симулятор, простая игрушка, в которой мне надо было всего-ничего — выйти из-под обстрела, увести корабль. Мой балл — лучший, мое решение — да обзавидуйтесь вы все, дряни!
Но их было трое. Три шкалы уровня давления в тюремном отсеке. Три тысячи лишних килоджоулей на латание пробоины — это ведь так много, правда?
— Ты ведь не хочешь быть инквизитором, Аска!
Горячий шепот, слишком горячий: ну же, Аска, она всего-навсего завидует тебе, ты ведь хочешь быть там, в космосе, ты хочешь быть Пламенем Первого гражданина. Ведь есть мама, есть гражданство четвертого класса, есть верный третий класс…
А мы смотримся глупо: две шепчущиеся девчонки посреди огромного холла, а над нами — купол звезд, перечеркнутый двумя кривыми мечами.
— Я тебе помогу, Аска! Мой папа — завкафедры войд-карго в филиале на Максильянисе. Ну, это тоже флот, но там…
Там не надо убивать. Не надо жертвовать — я-то знаю, я учусь эскортировать флотские или инквизиционные транспорты — и собой жертвую я ради всех этих тяжелых беззубых посудин.
— …Ты просто переведись!
— Аска.
Я вздрагиваю, вздрагивает рука на моем запястье. Ах да, она, кажется, все еще была там, но это не имеет уже решительно никакого значения, потому что маме надоело ждать меня на улице.
Не вижу ее лица —
Это мир, который был.
Но это был не последний раз, когда я разговаривала со старостой Хикари Хораки.
Я очнулась от скрежета во всем теле. Он был требовательным, громким и непрерывным, и, черт меня побери, — он был! Я продержалась целых сорок секунд, и нет смысла жалеть о боевой сыворотке, которой у меня не было. Я продержалась, а вопросы «что это было?» мы отложим на потом. И взрыв воспоминаний мы отложим на потом, потому что маячки не дадут мне много времени.
От «силового корпуса» я отмахнулась, как от пощечины, пропустила совсем уже унылый «молот» и впечатала Ману в стенку.
То есть, это мне так показалось, что впечатала.
Меня проволокло по коридору и прибило к стене, словно прессом — чистым, невидимым и весом с легкий бот. Прямо напротив меня с хрустом размазалась Киришима. «О, а у нее вывих в локте». Уверена, что если бы смогла пошевелить хоть глазами, обнаружила бы у себя такой же.
А потом между нами встала Рей Аянами.
Тяжело-то как, а?
Кукла канцлера изучила Киришиму, неспешно обернулась ко мне.
— Его Тень приказал доставить тебя к нему, — беловолосая подумала и добавила: — Немедленно.
Пресс пропал, а я рухнула на пол. Маячки еще блокировали боль, но левая рука шевелилась очень плохо. В голове утихал скрежет, унимались теплые вихри, и я на правой руке подтянулась к распятой Мане. И еще чуть. И еще. Ну, давай. Я видела только носки ее легких серебристых сапог, до них еще целая бесконечность, и мне надо успеть, пока…
— Что ты делаешь? — спросил бесстрастный голос сверху.
— Надо… Кое-что закончить.
И я не успела, потому что скрежет замолчал, пронзительно тикнув напоследок, и вся отсроченная боль рухнула на меня — одним огромным пыльным контейнером из-под сверх-топлива.
— Как тебе это удалось?
Уберите, мать вашу, свет.
Я втянула носом воздух и снова закрыла глаза. В них скопилась вся пыль этого древнего корабля и набились все осколки моего больного разума. Наверное. Иначе чего ж мне так больно смотреть?
— Аска, ты меня понимаешь?
Увы, да.
Я поняла, что отвечаю мысленно и приоткрыла рот. Челюсть оказалась слишком легкой и двигать ею получалось очень щекотно. «Черт бы вас побрал, чем вы меня накачали?»