In carne
Шрифт:
Но место завораживало. Выехав на поляну перед домом, Растрелли почувствовал необычайное тепло, исходящее… Да. Прямо от удивительной постройки. Обер-архитектора такой казус, впрочем, не сильно удивил – почти сорок лет он работал с природным материалом и знал не понаслышке особенности гранита не хуже старых каменотесов. В летнюю жару камень раскаляется на солнце и буквально пышет жаром. Все просто. И никакой тебе, брат, мистики.
На чухонских же крестьян, живших в округе, громадный дом русского чародея производил впечатление пугающее. Отталкивающее. Замок тревожил их воображение не столько размерами своими и мрачной величавостью, сколь теми же
Мартынова подобное положение дел устраивало вполне. Праздные любопытчики не суются, а уж сам он никого не трогает. Живет тут в полном и безраздельном одиночестве. Но и тоскует не особо. На скуку ни времени, ни желания.
Елизавета Петровна хорошо помнила своего вспомощника, платила ему пенсион аж в пятьсот червонцев. Огромадные деньжищи. Да, появись такое желание, Мартынов мог бы и шар земной объехать, все океаны пересечь вдоль и поперек. Но путешествия старика волновали мало. Если вообще был такой интерес. Все что надо, имелось и здесь, в самом доме, а чего вдруг заканчивалось – вино ли, заморские сладости, их дед особенно жаловал – так до Петербурга полдня пути всего. А уж в столице чего только нет! Переночевать тоже можно – своя опочивальня не где-нибудь, при Зимнем. Да и пропуск туда же. Вечный, пожизненный. Ценит императрица старика Мартынова. Да и как не ценить такого человека?
Олег Прокопович при Высочайшем Дворе слыл личностью натурально легендарной. Все-то он знает – и ремесла, и науки, и любой язык разумеет. А всего инструмента при том святая лишь троица – голова да две руки. Бояре да дворяне за глаза звали его Апостолом. Крестьяне – Иродом. Но перед дедом богохульствовать не стали бы. Кто его знает? Нашлет порчу, мучайся потом запорами. Или еще чем не особо приятным.
Но пусть владел Мартынов многия тайные науки да слова знал заветные из мертвых ныне языков, во зло ими пользоваться считал делом зело грешным и, главное, бессметной души недостойным. Ну, коли так, и не пользовался. Хотя мог. Зло ведь такая, брат, мощь, супротив которой ни одна крепость не устоит. Добро заведомо слабее – ему вечная подпитка нужна… С другой стороны, не будь на земле зла, не существовало б и добра. И развития б никакого. Прогрессу – ноль. До сих пор жили бы люди в пещерах, ходили в шкурах да ели одно сырое мясо, грязные корешки, да зелены листья.
Да. Хоть и не привечал Олег Прокопович зло, но уважал его вполне искренне.
Вот и сейчас…
– Да сам я, почитай, все про тебя и знаю. Не серчаю вовсе, потому как вид твой жалок больно. Смотрю сейчас на тебя и вижу – само зло тебя ко мне привело, Ахрамеюшка. Великое зло, с которым ты до сих пор в жизни не сталкивался. Не выдюжить тебе с ним в одиночестве. Слава Создателю, понял это ты без чужой помощи… Вот только не ведаю, как помочь тебе… Пока не ведаю. Но чувствую, разберемся скоро. Садись ты. И от вина не отказывайся. Доброе вино – оно не хмелем славно. И не букетом. Настоящее вино от скверны саму душу очищает.
Растрелли странно было слышать, что старец величает его Ахрамеем, как звали его одни мастеровые простолюдины. Ну, и Тихон его так же называл. Но то холоп, ему простительно. А этот-то дядька ученый. Что ж он под мужичье себя рядит? И обликом – одеждами, и словом.
– Так я и есть простой мужик. Без сословия, – ответил Мартынов прищурившись. Мог он, коль хотел, мысли читать. Вот и сейчас навыком
– Олег Прокопыч…
– Ну, что ты право слово? И Олег, и Прокопыч… В лесу мы с тобою, не на званом балу. Потому тебя Ахрамеем и зову. Ты ж меня можешь хоть Олегом, хоть Иродом. И «на ты». Чтоб по-простому, по-русски. Не обижусь, только рад буду.
Растрелли от просьбы такой отмахиваться не стал. Кивнул, улыбнулся, да и сел за стол, взяв чашу с вином. Отхлебнул. И верно – доброе. Так ему вдруг хорошо стало, как уж, почитай, несколько лет не было. С тех пор, как покинули его близкие, оставив доживать остатки дней в горьком одиночестве. Сейчас же в душе мастера словно цветы расцветали, настолько здесь все ему нравилось…
Откуда ни возьмись, перед Вафоломеем Варфоломеевичем вырос громадный белый волк с красно-рыжим мохнатым «воротником». Но, диво дивное, не выглядел он страшным. Наоборот, жуткая зверюга даже симпатию к себе вызвала. Хм… Симпатию? Пожалуй. Не оскал – хитрая ухмылка. Или… он действительно улыбается? Волк?
– Точно, Ахрамей. Прав ты, лыбится он знатно. Как человек. Долго я этому фокусу зверя обучал. Годов пять, должно быть, если не более. Эй, Лишерка! Иди-ка сюда, беленький мой, дам чего!
Мартынов взмахом большого ножа, что лежал на столе до сих пор не тронут, оттяпал здоровенный кусок мяса от копченого окорока и протянул его волку. Зверь упрашивать себя не заставил. Но подошел к хозяину вальяжно, словно аглицкий дворецкий. А потом осторожно, чтоб не дай Бог не поранить человека острыми, как бритва, клыками, взял лакомство. С руки. И отнес в свой угол. Что угол тот принадлежит ему, волку, Растрелли понял и без объяснений – дубовые доски пола были здесь вышлифованы жесткой шкурой почти до паркетного блеска.
Удивительный хищник. И не белый он вроде. Седой что ли? Как сам Ирод.
– Ахрамеюшка, ты б тоже мясца-то откушал. Хлеб вон бери. А потом, как насытишься, почивать иди. Я тебе спаленку во втором этаже приготовил. Чувствовал, что с ночевой приедешь.
Что ж, от угощения отказываться грех. Да и в сон от Мартынова вина клонит. А может, с долгой дороги? Ай, есть ли разница?
Мясо было чудо как хорошо. Нежное, без лишних специй. И не слишком жирное. Хлеб тоже свеж.
Спальня же изумляла изысканным интерьером. Да, хороший контраст темной и не слишком уютной столовой.
Мартынов поднял рычаг, привернутый к стене медными болтами, и под сводом засверкала удивительная свеча, ярче которой архитектор за всю свою жизнь не видывал. Но вопросов задавать не стал, постеснялся. Решил резонно – если старик пожелает, сам все объяснит. В конце концов, не за тем Варфоломей Варфоломеевич приехал, чтобы просвещаться да удивляться всему подряд. Идет все как идет, ну и пускай себе. Хорошо, что Ирод хоть в его-то деле помочь согласился. А уж яркие свечи и белые волки – дело не первой важности.