Имя ветра

Ротфусс Патрик

Фела не кричат и не звала на помощь, а значит, никто, кроме меня, не заметил, в какой она опасности. Если демонстрация Килвина хоть чего-то стоила, то, по моему предположению, вся мастерская должна была превратиться в море огня и едкого тумана меньше чем через минуту. Времени не оставалось…

Я быстро оглядел разбросанные на ближайшем столе проекты, ища чего-нибудь, что сможет хоть как-то помочь. Но не было ничего: кучка обломков базальта, мотки медной проволоки, неоконченная стеклянная полусфера, которая, возможно, должна была стать очередной лампой Килвина…

И

тут я понял, что мне делать. Я схватил полусферу и ударил ее о базальт. Она разбилась, и в руке у меня остался тонкий кривой осколок стекла длиной примерно в ладонь. Второй рукой я схватил со стола свой плащ и шагнул к вытяжке.

Прижав большой палец к острию осколка, я ощутил неприятное давление и резкую боль. Пошла кровь, я мазнул пальцем по стеклу и произнес заклинание. Потом, встав перед оросителем, бросил осколок на пол и наступил на него, раскрошив пяткой.

Меня пронзил холод, какого я никогда не испытывал прежде. Не простой холод, который ощущают в зимний день кожа и конечности, — он поразил мое тело, как удар грома. Я прочувствовал его языком, легкими, печенью.

Но я получил, что хотел. Стекло двойной закалки треснуло на тысячи кусочков и взорвалось — я еле успел закрыть глаза. Две тысячи литров воды ударили меня, как огромный кулак, отбросив на шаг и промочив до костей. Но я уже бежал, петляя между столами.

Хоть я и был проворен, но недостаточно. В углу полыхнуло ослепительно алым: туман начал розоветь, испуская странные угловатые язычки ярко-красного пламени. Огонь согреет остальной деготь, заставит его кипеть быстрее.

Пока я бежал, огонь растекался, следуя двум дорожкам, которые костедеготь проложил к желобам. Пламя разгоралось с пугающей яростью, вздымая две завесы огня, отрезающие дальний угол мастерской. Огонь был высотой уже почти с меня и рос дальше.

Фела выбралась из-за верстака и ринулась вдоль стены к стоку в полу. Деготь стекал через решетку, и около стены оставалась дорожка, свободная от огня и тумана. Фела была уже готова пробежать там, когда над решеткой вскипел темный туман. Фела испуганно взвизгнула и отпрянула. Туман горел и поглощал все бурлящим озером огня.

Наконец я обежал последний стол. Не замедляя шага, задержал дыхание и перепрыгнул через туман, не давая ужасному разъедающему пару коснуться моих ног. Руками и лицом я почувствовал мощную вспышку жара, но мокрая одежда спасла меня от ожогов.

Глаза мои были закрыты, и я неловко приземлился, ударившись щиколоткой о каменную крышку стола. Не обратив на это внимания, я бросился к Феле.

Она отступала от огня к дальней стене мастерской и смотрела на меня, приподняв руки, как для защиты.

— Опусти руки! — заорал я, подбегая к ней и разворачивая мокрый плащ. Не знаю, услышала ли она меня за ревом пламени, но поняла: опустила руки и шагнула в плащ.

Пробегая оставшееся между нами расстояние, я оглянулся и увидел, что огонь растет быстрее, чем я ожидал. Туман льнул к полу на высоте щиколотки, черный как деготь. Пламя стояло так высоко, что я не видел другой стороны и совершенно

не представлял, насколько успела расшириться огненная стена.

Перед тем как Фела нырнула в плащ, я поднял его повыше, чтобы полностью закрыть ей голову.

— Я тебя перенесу, — крикнул я, заворачивая ее в плащ. — Обожжешь ноги, если попробуешь перейти.

Она что-то ответила, но складки мокрой ткани поглотили слова, и я не расслышал их за гулом огня.

Я подхватил Фелу — неся не перед собой, как прекрасный принц из какой-нибудь сказки, а перебросив через плечо, будто мешок с картошкой. Крепко прижав ее бедра к своей груди, я бросился к огню. Жар накатил волной, и я протянул вперед свободную руку, защищая лицо и молясь, чтобы влага на штанах спасла мои ног и от жуткой едкости костедегтя.

Перед тем как прыгнуть в огонь, я глубоко вдохнул, но воздух оказался едким и колючим. Я закашлялся и еще раз вдохнул полной грудью горящий воздух, входя в стену огня. Мои щиколотки охватил резкий холод тумана, а вокруг был огонь — и я бежал, снова и снова вдыхая ужасный воздух. У меня закружилась голова, во рту стоял аммиачный привкус. Какая-то отдельная рациональная часть меня подумала: «Конечно, потому он и летучий».

Потом все исчезло.

Когда я очнулся, мне первым делом пришло на ум совсем не то, что вы могли бы ожидать. Но вы вряд ли сильно удивитесь — если, конечно, сами когда-то были молоды.

— Сколько времени? — лихорадочно спросил я.

— Первый колокол после полудня, — ответил женский голос. — Не пытайся встать.

Я упал на кровать. Я должен был встретиться с Денной в «Эолиане» час назад.

Глубоко несчастный, с кислой тяжестью в желудке, я огляделся. Отчетливый антисептический запах в воздухе сообщил мне, что я в медике. Кровать тоже говорила об этом: достаточно удобная, чтобы спать, но не настолько, чтобы валяться.

Я повернул голову и увидел знакомые, удивительно яркие зеленые глаза в обрамлении коротких светлых волос.

— А-а. — Я расслабленно откинулся на подушку. — Привет, Мола.

Мола стояла около одной из высоких конторок, ограничивавших комнату. Классические темные цвета одежды работников медики делали ее бледное лицо еще белее.

— Привет, Квоут, — ответила она, продолжая писать свой отчет о лечении.

— Я слышал, ты наконец добралась до эл'те, — сказал я. — Поздравляю. Ты давно того заслуживала, все знают.

Мола подняла взгляд, ее губы изогнулись в легкой улыбке.

— Похоже, жар не повредил позолоте твоего языка. — Она отложила перо. — Как чувствует себя остальное?

— Ноги хорошо, только онемели, поэтому я предполагаю, что обжегся, но вы уже что-то с этим сделали. — Я приподнял простыню, заглянул под нее и аккуратно подоткнул обратно. — Еще я, кажется, донага раздет. — Меня вдруг охватила паника: — Фела в порядке?

Мола серьезно кивнула и подошла ближе к кровати.

— У нее пара синяков — ты ее уронил — и немного опалены щиколотки. Но она в лучшей форме, чем ты.