Империя
Шрифт:
Я работал топором не торопясь, стремясь держать темп, и старался не рубить, а делать резкие мазки туповатым лезвием, отслаивая мясо от костей. Куски у меня получались ровные и плоские, в самый раз чтобы уложить на длинную волокушу. И потому вокруг меня все чаще и чаще образовывался небольшой затор из мальчишек, стремящихся побыстрее наполнить свои ноши.
Со мной в паре работал шестой. У него был большой нож, очень похожий на мачете, только с каменными накладками с другой стороны лезвия. Судя по всему, тут такой нож стоил целое
Кабанов убили мало, всего-то трех секачей, здоровенных тварей. Самца и двух свиней. Зато набили много кабаньей мелочи, свиненков, у которых еще клыки нормальные не выросли. Это хорошо, если стадо кочует тут, то в следующий раз с ним будет меньше проблем. А уж глухарей-то побили так вообще без счета. Их мясо, в отличие от кабанятины, можно есть и даже засаливать на зиму.
Около нас остановился священник, что-то пробормотал, и остановился посмотреть на работу. Я сделал вид, что его не замечаю, и продолжал разрезать очередного глухаря на куски. По-моему, это был тот глухарь, которого мы убили с шестым вдвоем. Но впрочем, я вполне мог и ошибаться. Глухарей тут хватало, даже слишком.
Святой отец сделал снова свой коронный номер. Руки величаво огладили подбородок и верх груди, глаза важно блеснули.
— Милостью Хайста да будет исполнено, ибо развеются ако смердный дым! Дети мои, вы загубили сие создание?
— Милостью Хайста Пресветлого, святой отец. — С натугой разогнулся после работы шестой.
— Милостью Хайста Пресветлого, — подтвердил я на всякий случай. Все путем, дядя, давай отсюда, и желательно подальше. И без тебя работы много. Кончено, у меня хватило ума не сказать все это вслух.
Власть и влияние, влияние и власть…
— Быстрок, сын мой, неужто Хайст направил твою руку в сердце одержимого жаждой смерти?
Вот я и узнал, как шестого зовут, а то все шестой да шестой. Быстрок, значит. Запомним.
— Не я, святой отец. — Быстрок посмотрел на меня. — Хайст Пресветлый выбрал Кена, я лишь ударил топором.
Стылый взгляд святоши повернулся на меня. Руки его снова совершили этот странный жест — огладили подбородок и верх груди. Наверное, это какой-то знак культа, не иначе.
Мне хотелось сказать священнику что-то матерное, но ведь не поймет же, а местная ругань у меня вызывала всего лишь усмешку.
— Сын мой, воистину ты избран! — Важно сказал священник. — Воистину избран!
Отвернувшись, он важно побрел куда-то дальше. Я вздохнул и снова взялся за топор. Не перед этим поймал странный взгляд шестого, который теперь уже не шестой, а Быстрок. Уж больно восторженно он на меня глядел, и почему-то мне эта восторженность не понравилась.
Да и ладно с ней. Странное немного поведение бывшего Шестого Охотника отложилось в сознании на будущее, а пока я смотрел вокруг.
А вокруг меня уже все изменилось.
Вот это был праздник, в деревне-то! Такое ощущение, что столько мяса тут еще никогда не видели. Большие решетчатые
Коптильни, у нас на Земле это называлось именно так. Правда, у нас вот уже несколько столетий никто так с продуктами не обращается. Слишком уж еда дорого стоит, чтобы вот так ее тратить.
Ива, появившись откуда-то с охапкой душистых листьев, наскоро поцеловала меня в щеку и умчалась в сторону всеобщей суеты.
В костры подбрасывали самые лучшие сухие дрова, ароматные пучки трав, какие-то мелкие, приятно пахнущие веточки, и запах дыма стал каким-то дурманящим, кисловатым. Наверное, что-то, что позволяет мясу дольше храниться.
Откуда не возьмись налетели какие-то мелкие птицы, и принялись жадно расклевывать мясо, не обращая внимания на дым. Подростки и даже некоторые мальчишки взяли в руки маленькие, слабо изогнутые луки и пращи, и скоро на утоптанную землю вокруг коптилен повалились первые тушки крылатых воришек.
Продолжение большой охоты. Тушки быстро разбирали по рукам, и какие побольше занимали свое место на коптильне, ощипанные и ошкуренные.
Я не участвовал в этом, мне и с пращей не справиться, не то что с луком. А просто камнями кидать… Не, глупо как-то. Вон и Быстрок тоже не стал участвовать во всеобщем расстреле птичек.
Как я приметил, никто из взрослых, участвовавших в охоте, стрелять не стал. Все это считается детской забавой или же занятием для совсем маленьких, кому по малолетству или дурости ничего другого доверить нельзя.
— Пошли, больше нам тут делать совсем нечего. — Махнул он рукой. — Они сами разберутся, а святой отец за ними присмотрит. Вот зимой-то мясца поедим, а не каши, как в прошлый раз… Тебе каша с мясом нравиться?
Тон у него был каким-то затискивающимся, непонятным.
Странно, что это он так?
Я мысленно дал себе зарубку — разобраться, что же это такое именно.
И снова везде — дикая спешка, новые и новые коптильни торопливо сооружали женщины рядом с уже работающими.
— Может, им помочь? — Кивнул я в сторону, где троица женщин и детей связывали между собой длинные жерди.
— Ты что!? — Испугался Быстрок. — Нельзя, никак нельзя!!! Иначе удачи не будет, совсем не будет!
Ладно, не будет так не будет.
— Ну а нам что делать?
Быстрок ухмыльнулся.
— Так охота-то закончилась? Теперь можно и отдохнуть, мы ведь настоящие охотники! Охотники никогда о еде не заботятся, они только добычу приносят, а о еде заботятся женщины и дети! Разве не так?
— Так, конечно, как же может быть иначе?
Топорище, здоровенный и перевязанный чистыми тряпицами, вынырнул из толпы. Его лицо раскраснелось, а руки были все в крови, и перевязаны наиболее плотно.