Империя страха

Бардин Юлиан Андреевич

— Давайте сделаем так. — Ему, старому сы­щику, было до чертиков противно идти на по­пятную перед этим раскормленным боровом, но за плечами была семья и двадцать лет относительно честной службы. — Я закрываю дело ввиду отсутствия состава преступления, а вы мне пишете бумагу, что не имеете претензий.

— Никакой бумаги писать я не буду, — веско процедил Жбан, — а отпустить вы меня и так отпустите, терпилы-то нет.

Федор Петрович засмеялся своим глубоким, грудным смехом, при этом его жирное тело затряслось,

как испытываемый на вибростенде кисель.

Отсмеявшись, задержанный продолжил:

— Но если я буду свободен, то можешь не волноваться — заявы не будет.

Поморщившись, как от зубной боли, опер внутренне вскипел, но дать волю собственным чувствам не решился.

Таким образом, спустя четыре часа после шумно проведенной операции по освобождению «заложника», старший группы захвата был вынужден подписать бумаги, дающие свободу не только Жбановичу, но и всем его «быкам».

Еще через час вся теплая компашка собралась в квартире пахана.

Толстяк был вне себя от ярости, и его охранники боялись сказать лишнее слово. Они знали, что в гневе их хозяин бывает груб.

Упав на диван в гостиной, Жбан угрожающе процедил:

— Ну, суки паскудные, они у меня кровью срать будут!

— Для этого их нужно сперва найти, — осторожно предположил квадратный Леха, моментом догадавшийся, что речь идет о трех приятелях.

И тут взгляд хозяина квартиры упал на валяющуюся на полу пустую раму, из которой Иваныч вырезал полотно.

— Картина! — не своим голосом вскричал Федя, неожиданно проворно для столь внушительной комплекции вскакивая на ноги. — Где картина?!

Посмотрев на опустевшее кресло, Леха лишь присвистнул от удивления, но благоразумно промолчал.

А Жбан продолжал бушевать:

— Эти пидарасы прихлопнули моих лучших людей, засадили меня в каталажку да еще и картину спиз... — не договорив, он устало рухнул на диван.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Едва слышный скрип отворяемой двери прозвучал как удар церковного колокола. На пороге стоял молодой охранник — тот, который впустил в квартиру Чижова.

— Чего тебе надо?! — рявкнул пахан.

Парень замялся, не зная, как поступить: немедленно удалиться, чтобы не наживать себе неприятностей, или все же сказать то, зачем, собственно, он пришел. Победило последнее, и он тихо заговорил:

— Слышь, Федя, мы с пацанами рассматривали картину, и я заметил там надпись...

– — Какую, на хер, надпись, — взбесился Жбанович, — чего ты мне втираешь?

Лицо охранника покрылось пунцовыми пятнами, но он пересилил свой страх и закончил:

— Там было написано что-то насчет Успенского...

— Ну и что? — Пахан не понимал, к чему клонит собеседник, но кричать перестал.

И тут вмешался Леха:

— А ведь это идея, Федя. Мы не знали, где находится эта церковь с дубом. Они этого тоже не знали. —

Он на миг задумался, а затем про­должил: — По крайней мере, в рукописи об этом ничего не было, если верить Пашке Аникееву. Значит, есть маза перехватить их там.

Несколько секунд Жбан не мог произнести ни слова, а затем, встрепенувшись, приказал:

— Срочно вызывай человек десять и дого­няй нас. Поехали, — последнее слово относи­лось к столпившимся в коридоре охранникам.

* * *

— Вы куда? — Маша, одетая в бирюзового цвета шелковый халатик, любезно предостав­ленный ей хозяйкой квартиры, вопросительно уставилась на Антона.

Невольно залюбовавшись ее стройной фигу­рой и выразительными чертами лица, майор не­сколько секунд молчал, не в силах заговорить с подругой.

Когда девушка повторила свой вопрос, Лямзин медленно произнес:

— Кажется, мы напали на след. Едем в Ус­пенское...

— Я с вами, — без колебаний сказала Маша и кинулась в спальню переодеваться.

Гвоздик приблизился к Ольге и прошептал ей в самое ухо:

— Задержи ее. Я понимаю, что мы тебе смертельно наскучили, но это последняя про­сьба.

– — Ладно, — улыбнулась платиновая блон­динка, — если только последняя.

Распахнув дверь, мужчины проскользнули на лестничную клетку, стараясь ступать как мо­жно тише, чтобы не привлекать внимание любо­пытных соседей. Спускаясь по лестнице, они услышали, как за спиной щелкнули запираемые замки.

Выйдя на дорогу, приятели долго пытались остановить машину, но никто не решался поса­дить к себе трех мужчин, у одного из которых на лице еще оставались устрашающие следы по­боев.

— Так мы в жизни не уедем отсюда, — выпа­лил нетерпеливо Гвоздик, — нужно разделиться.

Едва он это произнес, как около тротуара остановилось новенькое такси. Из машины вы­лез пассажир, и водитель уже включил передачу, чтобы рвануться с места, но Лямзин его опере­дил.

Плюхнувшись на переднее сиденье, он ши­роко улыбнулся и как можно дружелюбнее про­изнес:

— В Успенское поедем, шеф?

Шофер хотел было что-то возразить, но тут распахнулась задняя дверца и в салон ввалились Дегтярев с Чижовым.

— Конечно поедем, — нагловато заявил Гво­здик, протягивая водиле пятидесятидолларовую купюру.

Замявшись в нерешительности, таксист все же принял деньги и угрюмо протянул:

— Добавишь еще столько же, когда при­едем. — Несмотря на то, что он выглядел слегка испуганным, природная алчность взяла свое.

Рванувшись с места, «Волга» влилась в гус­той поток городского транспорта.

На выезде из Крылатского на Рублевское шоссе образовалась пробка из-за того, что шоссе было перекрыто нарядом милиции, и вор, скорее по привычке, чем по необходимости, за­нервничал: