Империя страха

Бардин Юлиан Андреевич

Спустя несколько минут мужчины собра­лись в гостиной — разложив на полу картину, они склонились над нею, как над картой; здесь же лежали порядком замусоленная копия руко­писи и позолоченная цепочка.

— Ну и что со всем этим делать? — подал голос Юра.

— Сейчас, — протянул Лямзин и углубился в чтение.

Его лицо выражало глубокую задумчивость, как если бы он разгадывал хитроумный крос­сворд.

Наконец майор облегченно вздохнул:

— Значит так, цепь надо приложить замком к углу церкви, натянув один край точно к осно­ванию дуба, — и он тут же принялся выполнять все, что

сказал, — потом изогнуть у дерева це­почку так, чтобы получился прямой угол...

Приятели наблюдали за действиями Антона, как ребенок следит за руками фокусника.

На картине появился позолоченный узор в виде прямоугольного треугольника с остроко­нечной вершиной у изображения церкви.

— ...Теперь к получившейся точке нужно прибавить сумму всех чисел пробы на замке, — продолжал «колдовать» майор. — Какая у нас здесь проба?..

— Отметь точку карандашом, — посоветовал Чижов, — а то придется все выкладывать по новой.

Лямзин потянулся к внутреннему карману и извлек оттуда шариковую ручку. Сделав на кар­тине едва различимую пометку, он поднес к гла­зам маленький ювелирный замочек, приняв­шись диктовать цифры:

— Три... восемь... шесть... Сколько получи­лось?

— Семнадцать, — с готовностью выпалил Иваныч и спросил: — А дальше что?

На миг заглянув в рукопись, майор произ­нес:

— Теперь нужно померить, сколько санти­метров в этом маленьком отрезочке цепочки, — он имел в виду меньший из получившихся кате­тов, — и приплюсовать к нему семнадцать сан­тиметров, а полученную сумму умножить на ту же пробу... Юрик, сходи к Ольге, может, у нее есть линейка или сантиметр?

— Геометрия какая-то, — недовольно про­бурчал вор, напрочь запутавшийся в расчетах, но просьбу Антона выполнил.

Через минуту он вернулся, держа в руках старую школьную линейку из цветной пласт­массы.

— Так, сколько у нас здесь? — Комитетчик вновь выложил на картине цепочку в виде пря­моугольного треугольника и принялся произво­дить замеры. — Семь с половиной, — произнес он и вновь посмотрел на Дегтярева. — Сходи еще раз к Ольге, может, у нее есть калькулятор.

— Куркулятор, — переиначил Гвоздик. А по­том недовольно пробурчал: — Может, что еще, скажи сразу, чтобы я по сто раз не бегал.

— Больше ничего, — терпеливо отозвался

майор, состроив на лице самую безобидную улыбочку.

— Да Бог с ним, с калькулятором, — вме­шался Чижов, — сейчас в столбик посчитаем; значит, семнадцать плюс семь с половиной, по­лучится двадцать четыре с половиной, и умно­жить на триста восемьдесят шесть... получа­ем... — он начал производить расчеты на вы­рванном из блокнота листочке, — получаем девять тысяч четыреста пятьдесят семь.

Пробежав глазами ровные столбцы цифр, майор, удовлетворенно крякнув, добавил:

— Миллиметров, то есть по-другому будет девять с половиной метров без малого.

— С этим все ясно, — произнес Гвоздик, — но вот где искать эту самую церковь? Россия-то большая.

На несколько минут в комнате повисла тягу­чая пауза, и Иваныч, растянувшись на полу, от нечего делать принялся рассматривать картину, склонив лицо над самым полотном.

Его голос прозвучал несколько неожиданно, и Лямзин даже слегка вздрогнул.

— Есть! — громко выкрикнул

Чижов. — На­шел!

— Чего нашел? — Гвоздик вопросительно уставился на каскадера.

А майор в свою очередь спросил:

—Где?

Приподняв картину за нижний левый угол, Иваныч поднес ее к окну и ткнул указательным пальцем в едва заметные на темном фоне буквы:

— Вот, смотрите...

Все трое склонились над живописным по­лотном, а комитетчик прочитал вслух: 

— «М. Серебрянский. Успенское, лето тыся­ча девятьсот семнадцатого года».

— Все ясно, — поспешно выпалил вор, — вооружаемся лопатами — и вперед, за долго­жданным богатством. — В его словах ощущалось нетерпеливое оживление, смещанное с немалой долей иронии. — Только где гарантия, что на этом месте не стоит какой-нибудь дом, строите­ли которого давным-давно прикарманили себе побрякушки или не сдали их государству в об­мен на новенький «Москвич»?

Поднявшись на ноги, Антон глубокомыс­ленно изрек:

— Что ж, давайте прокатимся и все узнаем, чем сидеть здесь и гадать понапрасну.

 

 * * *

Федор Петрович чувствовал себя отврати­тельно, можно даже сказать паршиво: мало того, что ему предъявили обвинение по статье сто двадцать пятой — похищение человека, так еще и здорово избили при задержании. Но, как гово­рится, не было бы счастья, да несчастье помог­ло...

Прибывший по первому звонку личный ад­вокат Жбана привез с собой любопытный доку­мент, о котором сам пахан уже успел позабыть. Это была медицинская справка, в которой гово­рилось, что Жбанович Ф.П. за день до ареста прошел врачебное освидетельствование и был признан абсолютно здоровым.

Сейчас, глядя на измочаленного, с синяком на пол-лица толстяка, адвокат мгновенно опре­делил линию защиты и стал переть напролом.

— Что же это вы, господин оперуполномоченный, — обратился правозащитник к сидяще­му напротив седому милиционеру, руководив­шему задержанием, — позволяете своим подчи­ненным распускать руки?

Опер угрюмо насупился, но посчитал за луч­шее промолчать, а юрист продолжил:

— Профессор Лепихин, между прочим, суд­медэксперт, лично проводивший медицинское освидетельствование, — в словах адвоката скво­зил неприкрытый сарказм, — подтвердит, что еще вчера мой клиент был в добром здравии, а сегодня на него просто больно смотреть. Вы­нужден поставить вас в известность, что буду ре­комендовать господину Жбановичу подать на вас в суд за нанесение тяжких телесных повреж­дений. Между прочим, — оживился адвокат, — а где жертва похищения? Или, может быть, у вас есть письменное заявление по факту случивше­гося?..

У опера уже было недвусмысленное предуп­реждение от начальства, когда он при аналогич­ных обстоятельствах здорово подпортил вывеску одному бизнесмену. И надо же было так слу­читься, что у того оказались друзья в министер­ском аппарате. Седой крепыш понимал: стоит Жбану подать на него в суд, и пенсию он будет зарабатывать дворником или попросится к тому же Жбану охранять его персональную... туалет­ную бумагу — большего ему не доверят. Да и по­терпевший как сквозь землю провалился.

Нужно было договориться по-хорошему, и опер примирительно заговорил: