Император
Шрифт:
Эти слова относились к громкому разговору, поднявшемуся возле мест, где сидели префект и претор.
Эти два человека и с ними большинство живописцев и скульпторов были того мнения, что Арсиноя в роли Роксаны произвела бы изумительный эффект.
Они доказывали, что она и фигурой и лицом необыкновенно напоминает прекрасную дочь бактрийского царя, как ее изобразил Аэтион, картина которого положена в основу этой части представления. Только ваятель Папий и двое из его товарищей объявили себя решительно против этого выбора и с жаром уверяли, что только одна, а именно Праксилла,
– И кто такая та другая девушка? – спросил Папий, указывая на Арсиною, когда Плутарх и Габиний подходили к ним. – Против ее красоты ничего нельзя сказать; но она более чем просто одета, на ней нет никаких украшений, о которых стоило бы говорить, и можно поставить тысячу против одного, что ее родители не в состоянии снабдить ее такими богатыми платьями и такими драгоценностями, в которых, конечно, не должно быть недостатка у Роксаны, выходящей замуж за Александра. Азиатка должна выступить в шелке, золоте и драгоценных каменьях. Мой друг сумеет одеть свою Праксиллу так, что блеск ее наряда изумил бы даже самого великого македонского царя. Но кто отец той хорошенькой девочки, к которой довольно хорошо идут эти голубые ленты в волосах, две розы и белое платьице?
– Твое соображение верно, Папий, – прервал его Габиний с сухой резкостью. – О девушке, о которой вы говорите, не может быть и речи. Я говорю это не ради моей дочери, а потому, что все неблагопристойное мне неизвестно. Едва ли можно понять, откуда это молодое создание почерпнуло смелость втереться сюда. Правда, хорошенькое личико отпирает замки и отодвигает засовы, но она – прошу не пугаться – она не более как работница из папирусной мастерской нашего доброго хозяина Плутарха.
– Это неправда, – прервал его Поллукс с негодованием.
– Сдержи свой язык, молодой человек, – отвечал Габиний. – Я беру тебя в свидетели, благородный Плутарх.
– Пусть она будет чем хочет, – отвечал старик с досадой. – Она похожа на одну из моих работниц, но если бы даже она пришла прямо от стола, на котором склеивают папирус, то с таким лицом и с такой фигурой она была бы здесь и везде совершенно у места. Таково мое мнение.
– Браво, мой прекрасный друг! – вскричал Вер и кивнул старику. – Таким исключительно очаровательным созданиям, как та девушка, император придает гораздо больше значения, чем вашим старым грамотам на звание гражданина и туго набитым кошелькам.
– Совершенно верно, – подтвердил префект. – В том же, что она девушка свободная, а не раба, я готов поклясться. Друг Поллукс, ты вступился за нее; что тебе известно о ней?
– То, что она дочь дворцового управителя Керавна, которую я знаю с детства, – отвечал молодой художник. – Он римский гражданин, и притом из старинного македонского дома.
– Может быть, даже царской крови, – заметил, улыбаясь, Титиан.
– Я
– Мне думается, – с аристократическим спокойствием прервал Вер возбужденного купца скорее скучающим, чем нелюбезным тоном, – мне думается, что здесь неуместно держать речи относительно характера отцов этих девушек и женщин.
– Но он беден! – вскричал антиквар с раздражением. – Несколько дней тому назад он предлагал мне купить его жалкие редкости; я, однако, не мог…
– Нам жаль тебя, если эта сделка не состоялась, – снова прервал его Вер, на этот раз с изысканной вежливостью. – Подумаем прежде о лицах, а потом уже о нарядах. Итак, отец этой девушки римский гражданин?
– Член Совета и в своем роде родовитый человек, – сказал Титиан.
– А мне, – прибавила его супруга Юлия, – нравится эта очаровательная девушка, и если ей достанется главная роль, а ее отец беден, как ты утверждаешь, мой друг, то я позабочусь о ее наряде. Император будет в восторге от такой Роксаны.
Адвокаты Габиния замолчали; сам он трясся от разочарования и злости, но его гнев достиг высшей степени, когда Плутарх, которого он, как ему думалось, прежде привлек на сторону своей дочери, попытался еще ниже обыкновенного склонить свой и без того согбенный корпус перед Юлией и произнести с изящным жестом сожаления:
– Вот обманул же меня на этот раз мой глаз знатока! Девочка похожа на одну из моих работниц, очень похожа; но теперь я хорошо вижу, что она бесспорно обладает чем-то таким, чего той недостает. Я ее оскорбил, и потому я у нее в долгу. Не позволишь ли ты мне, благородная госпожа Юлия, доставить в твое распоряжение украшения для наряда нашей Роксаны? Мне, может быть, посчастливится найти что-нибудь хорошенькое. Милое дитя! Я сейчас иду извиниться перед нею и объявить ей наше желание. Позволишь, благородная госпожа Юлия? Позволяете, господа?
Через несколько минут на всей сцене, а вскоре затем и в зале стало известно, что дочь Керавна избрана для роли Роксаны.
– Кто такой Керавн?
– Как могла ускользнуть эта выдающаяся роль от дочерей почтеннейших и богатейших домов Александрии?
– Так всегда и должно быть, когда дают волю этому непочтительному народу – художникам!
– Откуда возьмет бедняжка таланты, чтобы заплатить за костюм азиатской царевны, невесты Александра?
– Об этом позаботятся богатый Плутарх и супруга префекта.
– Нищие!
– Как пристали бы нашим дочерям драгоценные каменья нашего собственного дома!
– Неужели мы будем показывать императору только хорошенькие рожицы, а не то, чем мы богаты, что есть у нас?
– А что, если Адриан спросит об этой Роксане и придется сказать ему, что ей сделали наряд в складчину?
– Подобные вещи возможны только в Александрии.
– Говорят, будто она работает в мастерской Плутарха. Это, разумеется, неправда; однако же этот старый нарумяненный повеса все еще любит хорошенькие личики. Это он контрабандой ввел ее сюда, поверьте мне! Дыма не бывает без огня, а что она получает деньги от старика – это бесспорно.