Император ярости
Шрифт:
Ему наплевать, что он только что кончил туда. Он просто медленно и нежно пожирает меня. Десять секунд назад я бы поклялась, что мне понадобится месяц, чтобы зажить и снова почувствовать что-то, прежде чем я смогу даже подумать о новом оргазме.
Но через минуту, когда язык Мала оказывается между моих ног, я понимаю, что была неправа.
Очень, очень неправа.
Когда я снова достигаю кульминации, меня охватывает волна мягкого, волнующего удовольствия, которая накрывает меня, словно лавина, покалывая и дразня моё тело, а он тем временем нежно ласкает
Я все еще дрожу и трепещу, он скользит вверх между моих ног и нависает надо мной. Он держится там, его лицо в дюймах от моего, а его пронзительные глаза впиваются в меня.
Затем он целует меня.
Сильно.
Мои глаза широко открываются от удивления, когда я чувствую теплый, соленый вкус на своем языке. Затем я понимаю, что происходит, и это, возможно, самая горячая вещь, которую я когда-либо могла себе представить.
Мал проталкивает свою сперму из моей киски в мой рот своим языком.
Даже мое извращенное сознание не смогло бы придумать такое.
Его язык борется с моим на мгновение, наши рты сливаются, прежде чем он медленно отстраняется.
— Я же говорил, что накормлю тебя этим.
Так и было.
Так. И. Было.
26
МАЛ
Сон всегда начинается одинаково.
Я снова маленький — всего лишь мальчик — стою у края бассейна в поместье моей семьи. Ночной воздух густой и удушливый, запах крови и дыма смешивается в горькую дымку, которая забивает мои легкие.
Руки дрожат, когда дядя Ларс сует мне в руки садовый шланг.
— Мы тренировались, Малекки, — рычит он, его голос напряжен. Он оглядывается назад, и я вижу, как отблески огня освещают напряженные линии его челюсти, прежде чем он снова поворачивается ко мне.
— Держись за слив на дне, как я показывал тебе, чтобы не всплыть. Держи шланг у рта. Вдохни, закрой конец, выдыхай медленно, чтобы не было пузырей. Мал…
Я смотрю мимо него, мое лицо бледное, а сердце бешено колотится в моих маленьких венах, пока я наблюдаю, как крыша нашего дома взрывается искрами и пламенем.
— МАЛ!
Мое внимание снова приковано к дяде Ларсу.
— Повтори, что я только что сказал!
Я сглатываю, пульс учащается.
— Прыгнуть в бассейн, держаться за слив на дне, дышать через шланг, выдыхать медленно. Без пузырей.
Губы Ларса изгибаются в темную, гордую улыбку, когда он взъерошивает мои волосы.
— Хороший мальчик, — тихо рычит он. Взрыв и еще больше выстрелов раздаются позади него, в саду возле дома.
— Мне нужно идти, Малекки.
Мои глаза широко раскрываются, когда страх охватывает меня. Я тянусь к нему, пытаясь остановить. Но брат моей матери, который был для меня как отец все эти годы, намного больше и сильнее.
Он останавливает меня твердым покачиванием головы.
— Мне нужно, чтобы ты залез в бассейн…
— Нет!!
— ДА! — он рычит на меня, потрясая до глубины души. Он никогда не кричит на меня. Он строгий, и иногда может повысить голос. Я видел, как он кричал на других людей много раз. Но никогда на меня.
Это заставляет меня понять, насколько
— Пожалуйста, Мал, — шипит он. — Сделай, как я сказал, хорошо? Мне нужно идти, но я вернусь. Обещаю.
Киваю, сглатывая, пока дым и пепел оседают на поверхность бассейна позади меня. Еще больше выстрелов раздаются в сторону дома, за ними следуют крики мужчин.
— Сейчас, Малекки!!
Дядя Ларс крепко обнимает меня. Затем, без лишних слов, он поднимает меня и толкает назад.
Я падаю в воду с плеском, холод заставляет мои легкие на мгновение сжаться. Но затем я вспоминаю, чему он меня учил в случае чего-то подобного. Я хватаю шланг, и мой взгляд поднимается к дяде.
— Вниз! — шипит он. Я киваю, погружаясь под воду, пока он поворачивается, достает пистолет из куртки и бежит обратно к дому.
На дне бассейна я делаю, как мне сказали. Я просовываю свои маленькие пальцы в решетку слива, удерживая себя внизу. Подношу шланг ко рту, высасывая первые несколько сантиметров воды, прежде чем принципы сифона начинают работать, втягивая воздух, смешанный с запахом дыма сверху.
Моя грудь сжата. Сквозь рябь в воде вижу вспышки и взрывы наверху, огонь, смерть и крики. Я слышу приглушенные звуки грома и отрывистые выстрелы.
Я не знаю, как долго остаюсь там. Достаточно долго, чтобы пальцы на руках и ногах сморщились. Достаточно долго, чтобы мои глаза ужасно жгло от хлора.
Когда я наконец всплываю, задыхаясь, мир зловеще тих.
Смертельно спокоен.
Моя семья исчезла. Каждый последний из них.
Их тела лежат скомканные и безжизненные, разбросанные, как разбитые фарфоровые куклы, в лужах крови вокруг горящего, рушащегося дома, в котором я вырос. Моя мать и сестра обе обнажены и лежат лицом вниз, их руки связаны за спиной.
Пройдут годы, прежде чем я пойму, насколько ужасными были их последние моменты.
Все наши солдаты мертвы. Домработница тоже обнажена, связана, как моя мать и сестра. Садовник обезглавлен. Арнольд, наш дворецкий, вместе с остальными слугами — расстреляны у стены гаража.
Некоторое время в моей груди теплится надежда, что дядя Ларс выбрался, потому что я не могу найти его тело нигде.
Затем я понимаю, что это за обгоревшая, бесформенная штука, висящая на проволоке на почерневшем от огня флагштоке, и понимаю, насколько я действительно одинок.
Они все ушли.
Каждый из них.
Вкус их смерти задерживается на языке, как яд, горький и едкий. Когда я смотрю на ужасную бойню, я даю себе клятву: больше никогда не буду прятаться.
Я больше никогда не буду таким слабым.
Сцена меняется, как это всегда бывает. Тени удлиняются, тела исчезают, и я остаюсь один, тону в тишине. Всегда один.
Резко просыпаюсь, тело покрыто потом, сердце бешено колотится. Моя грудь тяжело вздымается, пока я пытаюсь успокоить дыхание, но знакомый прилив адреналина уже захватил меня. Сон задерживается, цепляясь за меня, как горький, удушливый дым.