Император Пограничья 25
Шрифт:
Я выдержал паузу. Когда заговорил снова, голос упал на полтона.
— Она ошибается!
Я выждал ещё мгновение и продолжил.
— Я прибыл из Содружества Русских Княжеств, из самого сердца Пограничья, где наши дети учатся убивать Бездушных раньше, чем читать. Мой город, Угрюм, выстоял во время последнего Гона, взятый в кольцо тварью, немногим слабее той, что засела за вашими стенами. Целый месяц она пыталась сломать нас. Не сломала.
Я соврал. Кощей был значительно слабее Абсолюта, но сейчас важнее всего был боевой дух, а правда убивает дух вернее любого Бездушного.
— Знаете, почему
Я подался вперёд, к микрофону, и заговорил так, чтобы каждое слово било, как молот по наковальне.
— Вы слышите меня? Вот что такое Бастион! Люди, которые решили стоять до конца!
Я позволил голосу набрать силу, перейдя на тот ровный тяжёлый тон, которым когда-то поднимал в атаку тысячи всадников.
— Детройт — город стали и пламени. Вы куёте оружие, которое использует весь мир. Ваши литейные дворы работают при минус тридцати прямо сейчас, потому что ваши мастера встали к станкам. Гарнизон три ночи подряд на одном упорстве отбивал атаки Бездушных, не надеясь на подкрепления. Ваши магические барьеры горят, потому что инженеры не спят четвёртые сутки. И какая-то тварь из-за Грани рассчитывает, что одного лишь мороза хватит, чтобы вас сломать?!
Я активировал Императорскую волю, вложив в неё не давящий приказ, от которого подгибаются колени, а толчок в спину, второе дыхание, жар в груди, от которого расправляются плечи и сжимаются кулаки. Волна энергии ушла в микрофон вместе с голосом, разлилась по кабелям и хлынула из рупоров над городом, и я отдал ей всё, что мог: решимость и несгибаемую волю человека, который видел битвы страшнее этой и выжил.
— Мне всё равно, где вы находитесь, — продолжил я. — На стенах, на фабриках, в госпитале, в подвале, где вы укрыли своих детей. Если вы стоите на ногах, вы мои бойцы! Если в ваших сердцах горит пламя, вы мои воины! Каждый из вас! Я беру ответственность за этот город на себя. Ни один участок обороны не останется без помощи. За это я отвечаю головой.
Я перевёл дыхание и заговорил снова.
— Подкрепления пробьются к нам. И когда они появятся, знаете, что они увидят? Горы уничтоженных тварей под этими стенами и людей, которые их удержали! Ваши предки построили этот город, а их правнуки не сдадут его ни одной безмозглой твари! Мы спасём Детройт! Потому что все вы будете биться так, что ваши имена услышат в Вальгалле. И я буду биться вместе с вами. Я князь Платонов, и я никуда не ухожу! Вы со мной?!
Я отступил от микрофона.
Диспетчер повернул рубильник в обратное положение, и рупоры смолкли. Мари-Луиз обернулась ко мне. На её скулах горел румянец, а тёмные глаза блестели.
— Что ж, это было зажигательно, — признала она.
Секунды три стояла тишина, а потом откуда-то снаружи, из-за стен ратуши, донёсся ритмичный глухой стук каблуков по камню. Стук нарастал, подхватываемый всё новыми голосами и ногами. Этому салюту не учили ни в одной академии. Он рождался сам, когда людям нечего было сказать, а молчать они не могли. Западный сектор подхватил ритм, за ним восточный, а потом литейные дворы,
Я стоял в диспетчерской, закрыв глаза, и Воинская связь вспыхнула разом, сектор за сектором, волной, прокатившейся по всему городу. Тысячи тонких нитей, каждая по отдельности едва различимая, натянулись и сплелись в ткань. Она была не такой отчётливой, как связь с гвардейцами, размытой и неровной, местами рваной. Я по-прежнему не мог различить отдельных людей, не мог считать мысли и не видел глазами чужих солдат, зато ощущал город целиком.
Двести пятьдесят тысяч человек признали меня своим командиром, потому что я дал им то, чего у них не было четверо суток: уверенность, что кто-то знает, что делает.
Глава 2
К полудню пятого дня я стоял у окна штаба и наблюдал, как Мари-Луиз Текумсе-Дюваль одновременно разговаривает с тремя людьми, окружившими её со всех сторон. Причём беседовала она, не повышая голоса и удерживая нить каждого из трёх разговоров. Слева от неё стоял начальник гарнизонной интендантской службы с ворохом накладных, справа — старший инженер литейного двора с расчётами по производству снарядов, а перед ней — пожилая женщина из совета гражданских старейшин, которая требовала выделить дополнительное топливо для обогрева восточных кварталов. Хранительница выслушала каждого, отдала три чётких распоряжения и отпустила всех за минуту с небольшим.
За последние три года я повидал немало людей, занимавших высокие посты. Бесхарактерных слизняков, которые дрожали при виде настоящих проблем и прятались за спинами подчинённых. Тупиц, не способных связать двух мыслей без подсказки советника. Самодуров, для которых власть означала право делать что угодно с людьми, оказавшимися ниже в иерархии. Каждый из них по-своему губил людей некомпетентностью, и каждого я убирал со своего пути с разной степенью жёсткости. Всё это не имело к Текумсе-Дюваль ни малейшего отношения. Хранительница пахала, как вол, вставая раньше всех в штабе и ложась позже всех. Она старалась вникнуть в каждый вопрос, задавала правильные вопросы нужным людям и запоминала ответы. Военного опыта у неё не было, это правда, и я видел, как она спотыкается на вещах, которые любой бывалый офицер решил бы рефлекторно. Тем не менее она училась быстро, схватывая на лету то, на что иным требовались годы. Генерал Дэвис после одного из утренних совещаний тихо сказал мне, что за четыре дня осады Хранительница выросла как командир больше, чем за три года на посту. С ним я был склонен согласиться.
Впрочем, самое ценное в Мари-Луиз было не это, а качество, которому невозможно научить. Она по-настоящему заботилась о своих людях. Каждая похоронка для неё была личной, каждый доклад о потерях ложился тенью на лицо, и в усталых от недосыпа глазах, которые я подмечал каждое утро, отражались не честолюбие и не страх потерять власть, а ответственность за двести пятьдесят тысяч соплеменников, запертых за стенами вместе с ней.
Подобное на мой взгляд было одним из важнейших качеств правителя, и в моей первой жизни именно на таких людей я делал упор, что и позволило превратить разрозненные земли в единую империю. Не на полководцев и гениев стратегии, а на правителей, которые помнили имена убитых солдат и считали каждую потерю своей виной.