Император Крисп

Тертлдав Гарри Норман

Хозяева лавок в этой части города держали двери закрытыми.

Когда одну из таких дверей открыл покупатель, Фостий увидел что она сделана из таких толстых досок, что не посрамила бы и крепостные ворота. Если не считать дверей, дома предъявляли улице лишь глухие оштукатуренные или кирпичные стены. И хотя для столицы это было нормой, потому что большинство строений возводилось вокруг внутренних двориков, здесь создавалось впечатление, что глухие стены домов скрывают тайны своих хозяев.

Фостий уже собрался было попробовать

отыскать путь обратно – на Срединную улицу, в знакомую часть города, – как вдруг заметил мужчин в потрепанных плащах и рабочих туниках и женщин в дешевых выцветших одеяниях, заходящих в здание, которое на первый взгляд ничем не выделялось среди соседних. Однако на его крыше виднелась деревянная башенка с позолоченным шаром на вершине; правда, позолота эта видывала и лучшие дни. Это тоже оказался храм Фоса, только совершенно непохожий на величественный Собор.

Улыбнувшись, Фостий направился ко входу. Выходя из дворца, он хотел помолиться, но у него не хватило духу вновь выслушивать литургию Оксития.

Наверное, сам благой бог направил Фостия сюда.

Однако пришедшим на молитву простым горожанам и в голову не приходило, что Фос имеет какое-то отношение к появлению здесь наследника престола. Бросаемые на Фостия взгляды были не удивленными, а откровенно враждебными. Мужчина в заляпанном кровью кожаном фартуке мясника спросил:

– Эй, друг, тебе не кажется, что в другом месте тебе было бы молиться удобнее?

– В каком-нибудь модном храме – таком, как ты сам, – добавила женщина. В ее голосе не было восхищения, а сама фраза прозвучала как упрек.

Кое у кого из прихожан-бедняков за поясом торчали ножи, а выдернуть из мостовой камень и швырнуть его в этом запущенном районе можно было за пару секунд. Халогаи поняли это раньше Фостия и шагнули вперед, оттеснив Фостия от кучки людей, которая в любой момент могли превратиться в разгневанную толпу.

– Стойте, – велел им Фостий.

Северяне даже не покосились на него. Не отрывая глаз от стоящих перед маленьким храмом людей, они молча покачали головами. Не очень высокий Фостий почти ничего не видел за их широкими плечами, и тогда он, повысив голос, обратился в горожанам:

– Мне надоело молиться Фосу в пышных храмах. Разве можем мы надеяться, что благой бог услышит нас, если мы говорим о помощи беднякам в храме, который богатством превосходит дворец самого Автократора?

Никто пока не заметил его красных сапог – за спинами халогаев Фостий был практически невидим. Прихожане, подобно прохожим на улицах, должно быть, приняли его за обычного вельможу, сдуру забредшего в трущобы.

Услышав его слова, они стали негромко переговариваться. Вскоре мясник спросил:

– Ты и в самом деле так думаешь, друг?

– Да, – громко ответил Фостий. – Клянусь в этом владыкой благим и премудрым.

То ли слова, то ли тон Фостия показались им убедительными; во всяком случае, на прежде хмурых лицах появились улыбки.

Мясник,

говоривший от имени всех, обратился к нему:

– Если ты так думаешь, друг, то можешь послушать, что вскоре скажет в храме наш священник. Мы даже не станем просить тебя умалчивать о его словах, потому что они умны и правильны. Я прав, друзья мои?

Все вокруг него закивали. Фостий задумался: то ли эта группа прихожан использовала слово «друг» как обобщающий термин, то ли оно было привычным для мясника обращением. Уж лучше первое. Для верящих в Фоса обращение звучало непривычно, но Фостию понравился его дух.

Все еще ворча, халогаи позволили ему войти в храм – но один из них шел перед Фостием, а второй сзади. На грубо оштукатуренных стенах висело несколько икон с изображениями Фоса; никаких прочих украшений в храме не имелось. За алтарем из резных сосновых досок стоял священник. Его синяя ряса из самой дешевой шерсти была лишена даже пришитого напротив сердца кружка золотой парчи, символизирующего солнце Фоса.

Несмотря на непривычную обстановку, литургия здесь ничем не отличалась от соборной, и Фостий следовал за этим священником с той же легкостью, как и за вселенским патриархом. Единственной разницей оказался акцент священника, еще более сильный, чем у Криспа, который упорно избавлялся в своей речи от крестьянских интонаций. Фостий пришел к выводу, что священник приехал с запада, а не с севера, как его отец.

Когда отзвучали положенные молитвы, священник обвел взглядом паству.

– Я радуюсь, что владыка благой и премудрый вновь привел вас ко мне, друзья, – сказал он. Произнося последнее слово, он не сводил глаз с Фостия и халогаев, словно гадая, подходят ли они под это определение.

Позволив себе проявить сомнение, он продолжил:

– Друзья, мы не знали проклятия материального изобилия. – Он вновь бросил на Фостия оценивающий взгляд. – За это я благодарю владыку благого и премудрого, потому что нам лишь немногое придется отбросить перед тем, когда мы предстанем на суд перед его святым троном.

Фостий моргнул: подобные теологические рассуждения оказались для него в новинку. Этот священник сделал шаг вперед с того места, где остановился Окситий. Но в нем, в отличие от патриарха, не было лицемерия – он был столь же откровенно беден, как его храм и его паства. Уже одно это побудило Фостия прислушаться к нему всерьез.

– Как можем мы надеяться вознестись на небеса, отягощенные золотом в наших кошельках? Я не утверждаю, что подобное невозможно, друзья, но лишь очень немногие из богачей прожили жизнь достаточно святую, чтобы вознестись над богатством, которое они ценят выше своей души.

– Правильно, святой отец! – воскликнула женщина.

Какой-то мужчина добавил:

– Скажите правду!

Священник услышал его слова и вставил их в проповедь с ловкостью каменщика, берущего очередной кирпич из штабеля: