Император и молот
Шрифт:
Если Ханд вообще станет разговаривать с Шефом. С самого начала романа Шефа со Свандис малыш-лекарь сделался тихим и замкнутым. Когда Шеф пришел посмотреть на обгоревших людей и увидел одного ослепшего, с выжженными пламенем глазами, он потянулся к рукояти своего кинжала и вопросительно взглянул на Ханда. Среди викингов считалось обычным делом добивать безнадежно раненных, и Шефу с Брандом доводилось делать это и раньше. Но Ханд накинулся на него, как терьер, грубо вытолкал из палаты. Немного погодя появился Торвин и заговорил извиняющимся тоном, приведя слова одной из священных песен Пути:
– Он просил меня передать, что человеческая жизнь священна. Как говорится:
Хромой– «Ослепшему лучше сожженного», – ответил Шеф. – А каково ослепшему и сожженному одновременно?
Но с малышом-лекарем спорить было бесполезно. Возможно, он еще расскажет что-нибудь. Расскажет больше того, что удалось узнать от оставшихся в живых ублюдков-монахов, как Бранд называл братьев Ордена Копья. Ни один из них не сдался в плен добровольно, всех взяли полуобгоревшими, неспособными сопротивляться и потерявшими сознание. Они вообще отказывались говорить, несмотря на все угрозы и посулы. Бранд тут же перерезал бы им глотки, если бы жрецы Пути не защищали их.
Кинув последний тоскующий взгляд на лежащие глубоко под водой остатки галеры – не медь ли это блестит там в глубине? – Шеф пошел прочь. Тайна подождет. Как и Ханд. Как и Свандис, которая еще ни слова не сказала ему после тех горьких упреков, брошенных у пирса, а сейчас сидела рядом с жестоко пострадавшим греческим моряком, которому удалось выжить и в огне, и в воде. У Шефа есть более неотложные дела. Уже сегодняшним утром неприятель совершил пробную вылазку у южных ворот, словно бы показывая, что ничуть не обескуражен ночной неудачей. Неплохо бы для разнообразия разок его опередить.
На палубе «Победителя Фафнира» команда уже приготовилась запускать змея на свежем утреннем ветру. Толман успел усесться в свое висячее седло. Шеф ободряюще погладил его по голове, которая одна только и торчала снаружи. Почему это он как будто бы поежился? Видимо, все еще расстроен после своего падения. Затем Шеф снова осмотрел оснастку змея. Верхняя поверхность имела семь футов в ширину и четыре фута в длину, а каждая из боковых сторон – те же четыре фута в длину и три фута в высоту. Так, и сколько же пошло на это ткани? Представь себе, что все это квадраты размерами фут на фут. Повернувшись к подносу с песком, который для неотложных вычислений теперь повсюду носили за ним два человека, Шеф начал перекладывать камешки и выписывать цифры, приговаривая себе под нос. Круглым счетом восемьдесят квадратных футов ткани. А Толман, знал он, весит шестьдесят восемь фунтов. Сам Шеф весит сто восемьдесят пять фунтов. Значит, если нужен квадратный фут поверхности, чтобы поднять один фунт веса…
– Все зависит от ветра, – вмешался в его бормотание Хагбарт. – Чем сильнее ветер, тем больше подъемная сила.
– Это мы тоже учтем, – ответил Шеф. – Скажи-ка, какой ветер у нас сейчас…
– Свежий бриз, достаточный, чтобы под полным парусом делать четыре узла.
– Возьмем это за четыре. А сколько узлов мы делаем при штормовом ветре, когда тебе приходится брать на парусе рифы?
– Узлов десять.
– Хорошо, значит, десять. Значит, если мы умножим восемьдесят на четыре, мы получим подъемную силу… в триста двадцать, а если у нас десятиузловой бриз, сила будет… восемьсот фунтов.
– Моржа хватило бы поднять, – скептически отозвался Хагбарт. – Но ведь это не так.
– Ладно, значит, мы слишком много берем для учета ветра, но если взять для четырехузлового бриза единицу, а для десятиузлового двойку, даже полтора…
Шеф говорил с напором, захваченный новым неизведанным удовольствием точных вычислений. С тех пор как Соломон показал ему придуманные Аль-Хоризми алгоритмы
Вмешался неодобрительный голос. Это Квикка.
– Он поднялся. Если вам угодно все-таки посмотреть, то как раз пора. Парень рискует своей шеей.
«Квикка сделался саркастичным, а Ханд – агрессивным, – краем сознания отметил Шеф. – Надо будет как-нибудь об этом подумать».
Толман парил высоко в небе, не в свободном полете, а на привязи, поднявшись на двести-триста футов; ветер нес его к выходу из гавани, выше самой высокой башенки городских стен. Словно в небе у них еще одна сторожевая башня. Со стороны осаждающих кто-то выпустил стрелу, которая бессильно пролетела много ниже. Шеф, глядя на воздушную машину, облизал губы. Научившись арифметическим вычислениям, он был полон решимости сконструировать такой воздушный змей, чтобы полететь на нем самому. Если взять отношение поверхности к весу как один к одному, то ему понадобится змей размерами, скажем, двенадцать футов на шесть на четыре. Но сколько весит сам змей? На каждый вопрос найдется верный ответ.
Квикка оглянулся от своего ворота с тросом:
– Толман дернул три раза. Он что-то заметил. И он показывает на север.
На север. А утренняя вылазка была с юга.
– Подтягивай змея обратно, – приказал Шеф. Он не сомневался, что мальчик заметил приближение знаменитой метательной машины императора. Волка Войны.
Дорога, вьющаяся вдоль побережья и подходящая к северным воротам Септимании, делала последний поворот примерно в двух сотнях двойных шагов от массивных деревянных ворот, которые обычно были распахнуты для проезжих торговцев, а ныне закрыты на засовы, и башни по обе их стороны были усеяны лучниками и арбалетчиками, вращательницами и дротикометами. Но это никак не спасет обороняющихся, если ворота окажутся разбиты. Хоть они и сделаны из дуба, усиленного полосами железа, один удар Волка Войны сметет их напрочь. Так размышлял Эркенберт.
Но удар должен попасть в нужное место. Волк Войны выбрасывает свои снаряды по крутой навесной траектории, как и любая катапульта с коромыслом. Камень, не долетевший на пять шагов, никакой пользы не принесет, просто еще одно препятствие в заключительной атаке. При перелете на пять шагов толку тоже не будет. Камень должен обрушиться с небес точно в центр ворот, в идеале на самую малость ниже центра, чтобы разбить дубовые доски и железные накладки, вывалить ворота внутрь. В прошлом Волк всегда делал свое дело, иногда после нескольких попыток. Эркенберт прекрасно понимал, что мелкие осиные гнезда мусульманских бандитов и даже цитадель еретиков Пигпуньент не в состоянии были оказать серьезное сопротивление, служили безответной мишенью для тренировки в стрельбе. Нельзя было рассчитывать, что английский вероотступник и его дьявольская команда будут такими же кроткими. Поэтому Эркенберту пришлось крепко задуматься о двух главных недостатках Волка Войны.
Во-первых, его очень долго приходилось загружать. Огромную клеть противовеса размером с крестьянскую хибару нужно было наполнить камнями. Опускаясь на землю, груз с силой вскидывал длинное плечо коромысла, к которому прикреплялась праща с метательным снарядом. Как поднять вес груза на двадцать футов вверх над землею? До сих пор Эркенберт использовал медленный и безопасный способ. Сначала поднять клеть противовеса, навалившись на длинное плечо коромысла. Потом закрепить длинное плечо. Послать пятьдесят рабочих, чтобы приставили лестницы и наполнили камнями висящую над их головами клеть. После загрузки противовеса вложить снаряд в петлю, вытащить стопорный болт. После выстрела опять опорожнить клеть, поднять ее облегченный вес без груза и послать рабочих наполнять ее камнями.