Имортист
Шрифт:
Я поспешил к нему, протянул руку. Слева от меня появилась красавица в полувечернем платье, букет цветов, обворожительная улыбка, а у Волуева в руках толстая папка почетного диплома и крохотная коробочка.
Зельдман косился на красотку чаще, чем смотрел на меня, я сказал с чувством:
– Честное слово, только для этого стоило стать президентом, чтобы лично поздравить вас с юбилеем!.. Вся страна смотрела на вас, переживала, женщины заливались горючими слезами при виде вашей трудной судьбы кузнеца…
Он принял открытую коробочку, где блистал золотом орден, девица с великим удовольствием вручила ему букет, обняла и поцеловала. Я еще раз пожал руку, указал на открытую дверь в соседнее помещение:
– Видите вон
– Да, но…
– Слетелись на запах выпивки, – сообщил я. – Вот такое у нас правительство, увы…
Волуев замыкал шествие, за небольшим столом уже сидели Вертинский, Седых, Тимошенко, как их успел отловить и усадить за стол Волуев, ума не приложу. Зельдмана и девицу усадили вместе, она тут же принялась за ним ухаживать, очень умело: не как за пенсионером, а как за красавцем-мужчиной, которому до кипятка в мочевом пузыре хочет понравиться.
Седых с ходу начал травить анекдоты, я выпил минеральной воды, извинился, что впереди еще много работы, сослался на великие государственные дела и покинул теплую компашку.
Коваль ждал посреди зала, я бросил на ходу:
– Поехали! А то из этого беличьего колеса никогда не выскочить.
Коваль бросил пару слов в микрофон, вмонтированный в верхнюю пуговицу, тут же у дверей появились двое атлетов, похожие на манекенщиков.
– Машину подают к подъезду, – сообщил Коваль.
Я кивнул, его крупное скальное лицо ничего не выражает, этот самец натаскан на полное и безоговорочное подчинение вожаку, здесь – президенту. Не лично человеку, а существу, что занимает кресло президента. Он знает, что если с президентом что-то случится, то племя постигнут беды: голод, огненный дождь, гражданская война, чума и всякие библейские неприятности, потому охраняет это двуногое всеми фибрами души.
Мы шли через залы, охранники вытягивались и замирали. Двое из команды Коваля шли впереди, он сбоку и на полшага сзади, что-то шептал в микрофон. Не демократ, не коммунист, не фашист, не грушечник – просто примерный служащий.
Мозг мой ни на секунду нельзя оставлять без работы. Мысль сразу же начинает ходить зигзугами, с демократов и коммунистов переключилась на имортистов, а как же иначе, поскакала, как блоха, по дефинициям, потом попробовала уточнить термины. Если мы, иморты, – люди, тогда Коваль, его команда и вообще все, кто этого не понимает, еще не люди. Долюди, так сказать. Либо они люди, а мы тогда уже сверхлюди. Наверное, все же не стоит все человечество зачислять в недочеловеки, обидятся, да и несправедливо, ведь сумели подняться над уровнем животных, но тогда мы, иморты, для отличия, уже сверхлюди. Прецедент есть, еще первые христиане именовались для отличия от прочих двуногих сверхчеловеками. А потом, когда христианство распространилось и «сверхчеловечество» стало массовым явлением, термин ушел в тень, а то что-то слишком сверхчеловеков много, нельзя обесценивать слова и понятия, как это сплошь и рядом делают демократы.
Когда имортизм станет массовым, о нем можно будет забыть как об имортизме. Правила новой жизни войдут в плоть и кровь. Иначе просто будет невозможно, дико. Развлекаться так, как развлекаются сейчас, будет то же самое, что сейчас среди людного дня сесть, спустив штаны на Тверской, и дефекалить на тротуаре перед Моссоветом.
Люди службы охраны высыпали наружу, автомобиль подкатил в тот же миг, когда я вышел из подъезда. Дверца распахнулась, я с удовольствием опустился в просторном салоне на мягкое, но не чересчур мягкое, сиденье.
– Господин президент? – спросил шофер.
Коваль сел с ним рядом, буркнул:
– Я же тебе сказал маршрут. Память отшибло?
– Да вдруг какие изменения…
– А тебе по дороге не надо машину заправить? – поинтересовался Коваль недобрым голосом. – Или сменить колесо?..
Мимо моего окна поплыла стена здания с крупными каменными блоками.
Толпы народа с фотоаппаратами, одни с гидами, эти из дальних стран, другие из недавних братских республик, а ныне суверенных, массы приехавших с разных концов России, как сказал один из самых почитаемых в России демократов – огромное стадо овец… или свиней, с заоблачных высот русской интеллигенции не разглядеть, а среди них мечутся несколько пастухов. Каждый гонит в свою сторону. Часть овец упрямо топчется на месте, другие же с блеянием идут, куда гонят. Одному пастуху удается отогнать в свою сторону больше овец, другому – меньше, третий ухитрился по дороге часть овец отбить еще и у соседа, так что в конце долгого спора, когда каждый уже со своим стадом, идет долгий подсчет: у кого овец… или все же свиней?.. больше, тот и победил. Победитель забирает всех свиней… или овец?.. которых сумел отогнать на свою сторону, а также всех тех, кто не пошел ни вправо, ни влево. Победитель становится Верховным Пастухом. Это называется российскими выборами. На любом уровне, от районного до всероссийского. И к этому привыкли, это считается нормой, нормальностью.
Но тут он в стремлении как можно сильнее оплевать свой народ не обратил внимания, что так везде. Даже мы пришли к власти таким традиционным способом, но уже не оставим теперь власть… И пусть подлые души вопят, что это-де нечестно, но фиг вам участвовать в выборах, власть хамов отныне упразднена, отныне правят дети Яфета.
Лимузин на огромной скорости несся по асфальтовой ленте шоссе. Я раздумывал над предстоящими визитами за кордон, взгляд скользил по ближним и дальним домам, зацепился за яркие луковки церкви, блестят золотом, на фоне серых зданий в самом деле выглядят неплохо, попы стараются привлечь прихожан теми же методами, что и деятели шоу-бизнеса.
Тимошенко, взглянув на эти церкви, конечно, сразу же заговорил бы о фаллических символах, о проникновении языческих элементов в христианство и что православие вообще сплошь язычество, лишь чуть-чуть прикрытое тонкой тканью чужой веры…
Я смотрел на эти колокольни, да, очень похоже, торчащие из земли эти самые штуки навстречу небу, гимн языческой мощи плоти, все такое, понятно, однако… однако на кончике каждого напружиненного фаллоса – крестик! Это очень важно, очень. Это даже намного важнее, чем если бы все языческое было уничтожено, сметено с лица земли, растерто и забыто.
Нет, именно языческие фаллосы, олицетворяющие самую могучую и древнюю страсть, и… смиряющие плоть христианские кресты! Уже тогда, в начале мира, имортисты старались надеть узду на этого сраного общечеловека, гребаного демократа. И православные церкви с их куполами, фаллосы-колокольни очень хороши как напоминание, что плоть надо смирять, смирять, смирять! Плоть должна быть в подчинении у нашей воли, нашего духа…
ГЛАВА 16
Несмотря на то, что о встрече было договорено, меня некоторое время рассматривали через камеры видеодомофона, я терпеливо дождался щелчка, дверь приоткрылась. Я вошел, прекрасно понимая, что сотрудники службы моей охраны уже в доме, один наверняка стоит возле консьержки, кто-то дежурит на том этаже, где я выйду, да и лифт ходит сейчас под надзором.
Однако в кабинку лифта я вошел один, а когда лифт поднялся на нужный этаж, я вышел на совершенно пустую площадку. Это, конечно, не означает, что на лестнице черного хода, вон дверь, пусто. Четыре двери, над каждой крохотная телекамера, я подошел к той, где номер двести семьдесят пять, нажал кнопку звонка. Через минуту послышались шаги, дверь отворилась.
Немолодой человек, лет за пятьдесят, сдержанно поклонился:
– Я племянник Сергея Владимировича. Помогаю с монографией. Позвольте, я вас проведу…