Имортист
Шрифт:
– Погоди, что-то я начинаю терять нить. Иван Данилович, вы опасаетесь, что не сумеем донести нашу программу до молодежи? Побойся Бога, да среди проголосовавших за нас больше половины молодежи! А за Цидульского, к примеру, две трети – пенсионеры… Так что молодежь уже на нашей стороне.
Он покачал головой, глаза недобро блеснули:
– Бравлин, им нужно расписать от и до. Это ж молодежь, склонная к свободе! Если не запрячь и не взнуздать, то из имортизма такого натворит…
Он внезапно умолк, лицо изменилось. Я чувствовал, что
– Что? – спросил я. – Что взбрело в голову?
– Взбрело, – согласился он отстраненным голосом. – Но пока рано… Извини, Бравлин, я потом зайду, хорошо? Когда отграню мысли.
– Ну хорошо, – ответил я с удивлением и некоторой тревогой. – Но помните, и мысли могут быть ядовитыми!
Он попрощался несколько суетливо, исчез. Волуев повернулся ко мне всем телом, будто у него шея в гипсовом воротнике.
– Надеюсь, не я ему помешал?.. Так вот, возвращаясь к телекамерам скрытого слежения. Как государственный человек я вижу все преимущества, но как человек старой эпохи чувствую себя такой свиньей… даже свинтусом грандиозусом.
– Это пройдет, – утешил я.
– Как?
– Вместе с нами. Для нового поколения будет нормально и вполне естественно, что каждое слово и каждое движение фиксируется. Зато никакой маньяк не успеет создать в своей укромной кладовке микрочип, что уничтожит человечество. Или генетический вирус, что расщепит нас всех в протоплазму.
Он морщился, крутил носом, наконец сказал со вздохом:
– Ладно, по крайней мере одна польза, пусть даже пользочка, уже есть… Раскрыты четыре заговора, и предотвращены пять покушений на президента – это немало, верно? И это за такой кратчайший срок!
– Это поможет нам удержаться у власти, – согласился я угрюмо. – А потом систему наблюдения сделаем тотальной. И человечество будет жить вечно!
– Но имортизм проклянут!
– Только старшее поколение… поколение прошлого. Антон Гаспарович, вы же сами сказали, что без тотального наблюдения за всеми человечеству не выжить.
– Знаю, – согласился он. – Но пусть лучше за такой прогресс отвечают эти страшные и не до конца понятные имортисты!.. Ладно-ладно, это у меня нервное. Все мы в ответе. Я пошел готовить ваш визит за кордоны.
– Не рано ли? – спросил я опасливо.
Он скупо усмехнулся:
– Визиты готовятся очень долго. Сперва по дипканалам достигается договоренность о визите, определяются сроки и уровень, уточняется множество деталей, половина из которых крайне щекотлива для обеих сторон… Словом, это будет не скоро. Но готовить надо уже сейчас, вам необходимо устанавливать личные контакты. Увы, у нас еще феодальный мир, и личные контакты значат больше, чем ум, знание и вес в обществе.
Он поклонился,
– Спасибо, утешил, – сказал я.
Дверь закрылась, я несколько секунд постоял перед огромным панорамным окном, наслаждаясь тишиной и покоем. После недавнего дождика крыша напротив блестит, с карнизов тянутся огромные капли. Я видел, как истончались, тонкая перемычка наконец обрывалась, мне казалось, что слышу всякий раз тонкий-тонкий звук, будто в соседней галактике у охотников лопаются тетивы. Капли, нарушая законы гравитации, ударялись о темные стекла, распластывались и нехотя стекали длинными и словно бы застывающими бугорками.
До обеда в кавалерийском темпе провел встречу с президентом Армении, эта страна как-никак стратегический партнер России, в отличие от Азербайджана или Грузии, подписал бумаги, вместе попозировали перед корреспондентами, несколько теплых слов перед прессой, снова улыбки, рукопожатия, демонстрация взаимного довольства. Собственно, все подготовлено нашими министрами еще месяцы тому, потом долго утрясалось, а сегодня всего лишь скрепили подписями и сообщили о заключении продления и расширения. И выразили надежды.
Встреча с президентом Узбекистана продолжалась чуть дольше, чем было запланировано. Товарооборот должен вырасти, русский язык получает статус государственного, Россия вывозит остатки боеприпасов, последние три эшелона со снарядами, снова рукопожатия, улыбки перед вспышками телекамер.
Закончилась встреча, я вздохнул, взглянул на часы, в Академию наук не успеваю, придется к Броннику домой…
Волуев вошел тихонько, шепнул:
– Зельдман в Георгиевском зале.
Я кивнул:
– Ну-ну. И что?
Он сказал так же негромко:
– Уже на месте.
– Понятно, – сказал я несколько раздраженно, – я тоже вроде бы. В смысле, на месте. Или нет?.. Что я должен делать? И кто это?
– «Доярку и кузнеца» видели?
– Да, конечно… Господи, тот самый? Да не может быть! На это кино еще мой дедушка в детстве бегал. Черно-белый, даже не помню, немой или уже со звуком…
– Со звуком, – заверил Волуев. – Один из первых.
– Сколько же ему? Лет двести?
– Всего девяносто. Юбилей.
– А как будто из другого мира!.. Значит, тот самый джигит? Кузнец?
Волуев кивнул:
– Он самый. Только не думайте, что его на носилках принесли. Он все еще лезгинку танцует и за бабами ухлестывает.
Я послушно пошел за ним, охранники почтительно распахнули перед нами двери. Яркий свет, золото обстановки блестит особенно торжественно и ярко. Высокий крупный мужчина, заложив руки за спину, рассматривал картины. При нашем приближении живо обернулся, я увидел крупное мясистое лицо, как сказал бы Потемкин, аристократичное, этакий стареющий и очень медленно грузнеющий барон, давно уже оставивший битвы… Впрочем, Волуев сказал, что все еще по бабам, так что не оставил, не оставил…