Имитируя визг

Малинина Маргарита

Тряхнув головой, будто пытаясь скинуть с себя боль в районе волосяных луковиц, я поднялась и огляделась. Десятки людей, и студенты, и преподаватели, топтались возле крыльца, почти все пялились на меня, не пропустив наше с Олегом эффектное появление. Кто-то подбежал и что-то сказал, вроде предложил помощь, а может, утешил тем, что уже вызвали «Скорую» и полицию – не знаю, в ушах гудело, и я почти ничего не разобрала.

Я оттолкнула этих людей и поковыляла обратно. Ноги не желали сгибаться и на все попытки идти отзывались острым, нестерпимым покалыванием в коленных чашечках. Разодранные в кровь и исцарапанные о неровный асфальт ладони горели, точно их прижигали каленым железом, да и голова не переставала раскалываться. И как, скажите на милость, я, такая больная

и раздавленная, собиралась вступать в схватку с вооруженным маньяком, умеющим к тому же недурно драться? Но мне было все равно, что он со мной сделает, я должна была хотя бы попытаться помочь Вике, своей подруге. Это был мой долг.

Вернувшись в проклятую аудиторию, я застала все ту же картину: экологичка – в углу с бусами, маньяк разделывает труп Алисы. Точно с такой же сосредоточенностью шестилетний малыш собирает конструктор «Лего». Увидев меня, Убийца в маске среагировал неадекватно, по крайней мере, совсем не так, как я ожидала: кинулся, но не на меня, а в разбитое окно. Почему-то бегство противника придало мне силы, а также желание борьбы и законной вендетты. Убийца должен быть наказан во имя справедливости.

Я подбежала к лежащей на полу Вике и, увидев, как она открывает глаза и стонет, потихоньку приходя в себя, крикнула Ведьме:

– Позаботьтесь о ней! – а сама бросилась вдогонку.

Неровные острые края разбитого стекла порвали мою новую куртку, поцарапав заодно и предплечья, но я уже не чувствовала боли. Я чувствовала лишь желание мстить.

Словно Геркулес, я с легкостью подхватила массивное бревно, то самое, коим Псих в маске и разбил окно аудитории, и побежала следом, с трудом различая движущуюся впереди тень и окончательно позабыв о разбитых ладонях, коленках и гудящей голове. К сожалению, погналась я за ним слишком поздно. Через миг убийца нырнул в стоявшую на обочине машину и завел мотор; габаритные огни загорелись, но с такого расстояния ни номера, ни тем более марку разглядеть мне не удалось. Не хватило каких-то десяти метров, всего пары-тройки секунд!

Автомобиль резво вырулил на дорогу и начал набирать скорость, а я, чувствуя, что проигрываю эту схватку, от обиды из последних сил замахнулась тяжеленным бревном, дабы кинуться им в ускользающую из вида машину, но двадцать пять килограммов дерева потянули мои пятьдесят куда-то назад и через несчастное мгновение я вновь очутилась на земле.

* * *

Два дня назад

Встреча была назначена на пять часов. Она немного опоздала, но в условленном месте, на крайней справа скамье, возле громоздкого мраморного памятника известному писателю золотого века, ее никто не ждал. Девушка присела и закурила. Пальцы тряслись нервной дрожью, в уголках красивых глаз искрились на солнце еле сдерживаемые слезы, а пепел сыпался прямо на недавно купленные голубые джинсы, но эту оплошность девушка упорно не замечала. Прохожие одаривали ее сочувственными взглядами, говорящими: «Бедная девочка, что у тебя случилось?», но ей на это тоже было наплевать.

Наконец, проходящий мимо мужчина, одетый серо и неброско, кинул ей на колени тугой сверток и поспешно удалился, ни разу не обернувшись. Она сначала меланхолично докурила уже третью сигарету, затем взяла в руки сверток. Непрозрачный тонкий пакет был перевязан резинкой, которую она и стащила с него, развернула и вытянула из пакета белый конверт.

– Ну, с богом, – сказала она сама себе, хотя была атеисткой, и извлекла из конверта пестрые картонные карточки. Это, безусловно, были обещанные фотографии. Пролистав все до последней и сложив пачку на коленях, она зарыдала и принялась истерично стряхивать их с себя, как какой-то мусор или грязь, приговаривая: – Нет, нет, не может быть…

Фотографии, кружа, разлетелись на небольшое расстояние, детишки, выгуливаемые заботливыми мамашами, тут же стали их подбирать и играться, точно с бумажными самолетиками.

– Птенчик, положи на место! – налетели мамы с одной и той же фразой каждая к своему ребенку. – Сколько раз

говорила, не бери ничего с земли!

Сидевшая на крайней справа скамье девушка этого тоже не заметила. Она продолжала плакать, размазывая слезы вместе с тушью по лицу.

Это был конец. Ее конец. Жизнь окончена, и спасения не будет. Сколько у нее осталось дней? Два, три? Может, неделя? Но это уже неважно. Важно другое: впереди у нее только одно – смерть.

* * *

Сегодня

– Так какого, говорите, цвета машина была?

– Темного. Темного цвета. А может, и не очень темного, но явно не белого.

– Отлично, – потер руки мент, насмешливо глядя на меня и всячески издеваясь. – Осталось только найти автомобиль не белого цвета, и убийца у нас в кармане!

Я ощущала себя так, словно выдержала Ледовое побоище, притом что и наши, и крестоносцы в своих тяжеловесных доспехах – все сражались против меня одной. Короче говоря, скверно я себя ощущала. Да и выглядела, наверно, соответствующе. Нет бы пойти домой, прийти в себя, смыть всю грязь и обработать раны йодом вместо того, чтобы терпеть все эти недоверчиво-насмешливые взгляды. Кто додумался вызвать ментов? И почему я не успела убежать, как все, до их приезда? Хороши тоже одногруппники, в полицию позвонили, а самих – ветром сдуло, теперь у них свидетели – я да Ведьма. И, бросив взгляд на по-прежнему сидевшую в углу экологичку, уже давно распрощавшуюся со своей вменяемостью, может, еще при самом рождении, поправила сама себя: «Точнее, свидетель один – я». У Вики подавно ничего не спросишь, ее на «Скорой» увезли сразу в операционную. На ком же еще ментам зло срывать? Осталось лишь на мне.

Мы сидели в той же аудитории, и я по сотому разу пересказывала все недавнишние события, а они по тому же сотому разу мне не верили, не забыв даже осведомиться, а нет ли у меня справки об инвалидности. Я ответила, что с собою нет, мне ее родители на руки не дают, не положено. Слава богу, мужики осознали, что я шучу, и пригрозили кулаком. Это еще что, вот если они свяжутся с теми ребятами, что Ромкин подарок «разминировали», тогда меня точно упекут.

Экологичка так завывала свой «ахалай-махалай», что мешала всем не только слышать друг друга, но даже думать.

– Нет, я больше не могу! – сорвался один из ментов – щетинистый парень лет двадцати трех. – Уберите ее куда-нибудь! Вован, вызывай «психиатричку»!

– Брось, еще «психиатрички» нам не хватало. Попоет-попоет и перестанет, – предположил Вован. – Самой же надоест. Она что, колдунья у вас? – обратился он уже ко мне. Я еле заметно кивнула, будучи не в силах произнести ни слова, так я устала. – Понятненько. Итак, вы утверждаете, что однокурсник пытался ударить предполагаемого убийцу? – На слово «предполагаемого» я обиделась и ничего ему не ответила. – А когда ему это не удалось, вы вместе с ним покинули здание. Но вдруг, – продолжил он торжественно, – вспомнили о своей бедной, несчастной подруге, которую лишь вы могли спасти, и вернулись в стан врага, размахивая картонным мечом!

И все четверо заржали.

– Но к вашему величайшему огорчению, – продолжил тот, кому больше всех мешала жить наша экологичка, – маньяк не пожелал с вами драться и, трусливо поджав хвост, бросился наутек. Какой недобросовестный попался маньяк! – Они снова синхронно заржали. – Но вы всерьез настроились его проучить, потому выпрыгнули в окно, схватили здоровенную деревяшку и ринулись в погоню!

Если опустить экспрессию, то в целом все так и было, потому я согласно кивнула и, черкнув в объяснении: «С моих слов записано верно, мною прочитано», там же расписалась. Однако мне никто не собирался верить, они даже провели следственный эксперимент, заставив меня поднять бревно; я, нечего и говорить, на сей раз не смогла, что меня ничуть не удивило: во-первых, сказалась усталость, во-вторых, я действовала тогда, выражаясь юридическим языком, в состоянии аффекта, а некоторые, как гласят факты, еще и не такое вытворяли в вышеуказанном состоянии.