Имаджика
Шрифт:
– Так ты видишь меня? – спросил он тихо.
– Разумеется, я тебя вижу.
– Я спрашиваю не про глаза, а про твое внутреннее зрение. Существую ли я в твоей голове?
– Я вижу тебя ясно, как кристалл, – ответил Клем.
И это действительно было правдой – сейчас больше чем когда бы то ни было. Миляга кивнул, и улыбка его стала уверенней.
– Кто-то еще пытался научить меня этому, – сказал он. – Но тогда я не понял. – Он задумался, а потом произнес: – Неважно, как меня зовут. Имена – это пустяк. Я есть то, что я есть внутри тебя. – Он медленно обнял Клема. – Я – твой друг.
Он крепко сжал Клема, а потом отступил в сторону. Слезы его высохли.
– Кто же
– Может быть, Юдит?
Он покачал головой.
– Ее лицо постоянно у меня перед глазами, но это была не она. Это был кто-то, кого потом не стало.
– Так, может быть, это был Тэйлор? – спросил Клем. – Ты помнишь Тэйлора?
– Он тоже меня знал?
– Он любил тебя.
– Где он сейчас?
– Ну, это совсем другая история.
– Вот как? – ответил Миляга. – А может быть, все это едино?
Они продолжали свой путь вдоль реки, обмениваясь вопросами и ответами. По просьбе Миляги Клем подробно изложил жизнь Тэйлора, от рождения до смертного ложа и от смертного ложа до солнечного луча, а Миляга в свою очередь изложил все имеющиеся у него догадки по поводу природы того путешествия, из которого он возвратился. Хотя он помнил не так уж много деталей, он знал, что в отличие от Тэйлора оно не привело его к свету. По пути он потерял много друзей, имена которых смешались с именами его прошлых воплощений, и видел смерть и разрушение. Но видел он и те чудеса, которые теперь были запечатлены на бетонных стенах. Бессолнечные небеса, сверкавшие зеленью и золотом; дворец зеркал, похожий на Версаль; огромные, загадочные пустыни; ледяные соборы, наполненные звоном колокольчиков. Слушая эти россказни и созерцая перспективу уходящих во всех направлениях неизвестных миров, Клем ощутил, как та легкость, с которой он раньше принял представление о безгранично свободном «я», катающемся на карусели нескончаемых превращений, понемногу оставляет его. Те самые перегородки, от тоски по которым он искренне пытался отговорить Милягу в самом начале их разговора, теперь выглядели очень соблазнительно. Но они были ловушкой, и он знал об этом. Их удобство стреножит и в конце концов задушит его. Он должен сбросить с себя свой старый, затхлый образ мысли, если хочет отправиться рядом с этим человеком в те края, где мертвые души превращаются в свет, а бытие является порождением мысли.
– Почему ты вернулся? – спросил он Милягу через какое-то время.
– Хотел бы я знать, – ответил тот.
– Мы должны найти Юдит. Мне кажется, она должна знать об этом больше, чем мы с тобой вместе взятые.
– Я не хочу оставлять этих людей, Клем. Они взяли меня к себе.
– Я понимаю, – сказал Клем. – Но Миляга, они ведь тебе ничем сейчас не помогут. Они не понимают, что происходит вокруг.
– Мы тоже не понимаем, – напомнил ему Миляга. – Но они слушали меня, когда я рассказывал свою историю. Они смотрели, как я писал картины, а потом задавали мне вопросы, и когда я рассказывал им о своих видениях, они не насмехались надо мной. – Он остановился и указал жестом на здания Парламента на другом берегу реки. – Скоро там соберутся наши законодатели, – сказал он. – Смог бы ты им доверить то, что я только что тебе рассказал? Если мы скажем им, что мертвые возвращаются на землю в солнечных лучах и где-то существуют миры с зелено-золотыми небесами, как ты думаешь, что они нам ответят?
– Они скажут, что мы сошли с ума.
– Да. И выбросят нас в ту же самую сточную канаву, где сейчас живут Понедельник, Кэрол, Ирландец и все остальные.
– Они живут в сточной канаве не потому, что у них были видения, Миляга. Они попали туда потому,
– Попросту это значит, что они не научились так же хорошо скрывать свое отчаяние, как остальные. Ничто не может отвлечь их от их боли. Тогда они напиваются и буйствуют, а на следующий день чувствуют себя еще более потерянными, чем вчера. Но все же я скорее доверюсь им, чем епископам и министрам. Может быть, им и нечем прикрыть свою наготу, но разве эта нагота не священна?
– Но она также и уязвима, – возразил Клем. – Ты не можешь втянуть их в эту войну.
– А кто сказал, что будет какая-то война?
– Юдит, – ответил Клем. – Но пусть бы она этого и не говорила, это все равно чувствуется в воздухе.
– А она знает, кто будет нашим врагом?
– Нет. Но битва будет тяжелой, и если тебе дороги эти люди, ты не поставишь их в первые ряды. Пусть они встанут там, когда война закончится.
Миляга на некоторое время задумался. Наконец он сказал:
– Тогда они будут миротворцами. [18]
18
Отсылка к евангельскому тексту: «Блаженны миротворцы; ибо они будут наречены сынами Божиими» (Матф. 5, 9).
– Почему бы и нет? Они разнесут повсюду счастливые вести.
Миляга кивнул.
– Мне это нравится, – сказал он. – Им это тоже придется по душе.
– Тогда отправимся на поиски Юдит?
– По-моему, самое время. Только сначала мне надо пойти попрощаться.
В свете занимающегося утра они двинулись обратно, и когда они вновь оказались под мостом, тени из черных уже успели превратиться в серо-синие. Несколько лучей уже пробились сквозь лабиринт бетонных конструкций и подбирались к воротам сада.
– Куда ты ходил? – спросил Ирландец, поджидавший Маляра у ворот. – Мы уж думали, ты смылся.
– Я хочу, чтобы вы познакомились с моим другом, – сказал Миляга. – Это Клем. Клем, это Ирландец, а это Кэрол и Бенедикт. Где Понедельник?
– Спит, – сказал Бенедикт, – тот самый негр, что стоял на часах.
– А как твое полное имя? – спросила Кэрол.
– Клемент.
– Я тебя раньше видела, – сказала она. – Это ты притаскивал бесплатный суп, а? Ну точно, ты. У меня хорошая память на лица.
Миляга провел Клема в сад. Пламя почти погасло, но жара от углей было вполне достаточно, чтобы отогреть замерзшие пальцы. Он присел на корточки рядом с костром, поворошил угли палкой, пытаясь воскресить угасшее пламя, и поманил Клема поближе. Но наклонившись, чтобы присесть у костра, Клем внезапно замер.
– В чем дело? – спросил Миляга.
Клем перевел взгляд с костра на спящие вокруг груды тряпья. Двадцать или даже больше людей до сих пор видели сны, хотя солнечный свет уже подползал к их логову.
– Прислушайся, – сказал он.
Один из спящих смеялся тихим, едва слышным смехом.
– Кто это там? – спросил Миляга. Звук оказался заразительным, и на лице у него тоже появилась улыбка.
– Это Тэйлор, – сказал Клем.
– Здесь нет человека по имени Тэйлор, – сказал Бенедикт.
– И все-таки он здесь, – ответил Клем.
Миляга поднялся и оглядел спящих. В дальнем углу сада, лежа на спине, спал Понедельник, едва прикрытый одеялом, из-под которого высовывалась его забрызганная краской одежда. Луч утреннего солнца отыскал свой прямой, ослепительный путь между бетонными колоннами и уперся ему в грудь, захватив также подбородок и бледные губы. Понедельник смеялся, словно эта позолота была щекотной.