Иллюзион
Шрифт:
— Обязательно, — сказал Шелест. — Как только ты сделаешь то, о чем я тебя прошу.
Уже подходя к банку, я вдруг подумал, что идеально подхожу для подставы: Шелестов может сдать меня полиции, и я буду арестован прямо в банке, после того как сделаю перевод. Но я не остановился; правильно это было или нет, но я доверился Шелесту.
\Overdrive
• Open file 'overdrive.full'
• Attention: full overdrive cannot be performed without 'Monaliza' application
• Executing file 'overdrive.lite'
Ночь,
Спокойное такое счастье, Радость мудрости и понимания. Ты вроде и не разгадываешь вечные тайны, и не торжествуешь эпохальную победу; но ты причастен к этому, ты будто бы стоишь за плечом у Всевышнего, создающего мир, — без права участия, но допущенный до таинства. Век бы так ехать, плывя по волнам музыки и ночной трассы.
Ты, по большому счету, еще и не знаешь ничего. Может быть, и никогда не узнаешь. Но это неважно. Ты спокоен, ты счастлив. Твой путь длится вечность — разве это не прекрасно?
Машина въехала во двор дома Шелеста. Оставшаяся позади улица сладко спала в объятиях тумана и мелкой мороси. В туманной дымке огнями ночных светлячков были развешаны уличные фонари, будто накиданные в молочный кисель желтые шарики сыра.
Тихон заглушил мотор и выключил фары. Какое-то время они с Мирославом сидели молча в темноте. Славе не хотелось покидать салон «десятки», ведь пока длился путь, не существовало прошлого, полного мучительных откровений, не было и будущего, готовящего жесткие вопросы, на которые придется давать прямые ответы.
— Стих, поднимись ко мне, — попросил Шелест. — Вот ключи. Если не сложно, приготовь каких-нибудь харчей, там в холодильнике найдешь.
— А ты?
— Машину в гараж загоню, — ответил Шелест.
Мирослав вылез из машины и зашагал по свежевыпавшему скрипучему снегу к подъезду. В темноте нащупал перила лестницы, осторожно преодолел несколько ступеней. Кнопка лифта чуть выделялась на стене в полосе белого света, падавшего из окна на лестничной клетке. Мирослав нажал кнопку, слушая, как где-то наверху глухо лязгнул и заработал старый механизм.
Звякнул лифт, двери открылись. В тесной кабине хотя бы был свет. В компании тусклой лампочки, едва позволявшей читать неприличные надписи на стенках, Мирослав поднялся на шестой этаж. Откуда-то задул сквозняк; дверь Шелестовой квартиры открылась с трудом — замок заедало, хотя петли болтались. С минуту Мирослав постоял на пороге, слушая тишину, царившую в доме. Ни единой живой души, казалось, не было в сотне квартир, как не было никого в квартире Шелеста. Мирослав вошел и аккуратно притворил за собой дверь.
И получил
Искры, звездопадом белой окалины рассыпавшиеся по чернильной обложке потускневшего зрения, не подожгли коврик в прихожей. Стоящим на четвереньках на этом коврике себя обнаружил Мирослав, когда способность осознавать происходящее вернулась к нему, медлительно и вяло, как пришедший домой после ночной смены смертельно уставший человек ковыляет к постели.
— Один? Давайте на кухню его, — распорядился чей-то начальственный голос.
Двое крепких ребят подхватили Мирослава под руки, и в одно мгновение он оказался сидящим на табуретке на кухне Шелеста. Обстановка едва угадывалась в отсутствие электричества. Сквозь образованные оконным переплетом полосы призрачного уличного света проступали бесцветные контуры стола, шкафчика с посудой и мойки, двух пустых табуреток и по-холостяцки вместительного холодильника.
В комнате присутствовали еще двое людей. Один стоял у окна, прячась в тени, и наблюдал за происходящим на улице. Второй, тот, что командовал, сел на свободный табурет.
Мирослав вдруг почувствовал обиду и неловкость, будто он присутствовал на каком-то неприличном, унизительном событии вроде прилюдной порки; хотелось, чтобы оно побыстрее закончилось. Он знал, что это сидение в тишине и молчании, похожее на увлекательную детскую игру, на самом деле очень скучное и формальное действо, суть которого ожидание. Вот сейчас произойдет то, что должно произойти, и включат яркий свет; все тени, дающие намек на тайну, исчезнут, оставив голую и жесткую правду: они с Шелестом вляпались, как сопливые мальчишки.
И обиднее всего даже не то, что он, Мирослав, попался просто за компанию, как случайный и почти невольный сообщник Шелеста; а то, что когда Тихона возьмут, он будет держать обиду на Стиха за то, что не предупредил.
А как тут предупредишь — не в окно же высовываться с криком: «Шелест, не ходи сюда!» Да и с какой стати Мирослав должен его предупреждать? Шелест не мальчик, прекрасно понимает, что за игру он ведет. Как раз Стихееву впору обижаться — за то, что Шелестов его все-таки подставил, пусть даже он сам попадется. Хотя попадется ли — еще вопрос, все-таки не лапоть, а серьезный боец, всегда собранный и настороженный. Хоть капелька надежды.
— Кого ждете? — с попыткой взять легкомысленный тон напряженно спросил Мирослав.
— Приятеля твоего, — отозвался мягко, почти приветливо второй из мужчин, тот, что сидел на табурете. В темноте не было видно черт лица, но зато просматривались солидное брюшко и лишенная четких габаритов фигура привыкшего к рабочему столу и удобному креслу человека.
— А почему вы уверены, что он придет? — спросил Мирослав. — Мы договорились об условном знаке. Я его не подал, так что теперь он скроется. Облажались вы.