Игры вчетвером
Шрифт:
– Что ж, можно оценивать это и с такой стороны, – засмеялась Джо, заметив краем глаза, как мать поджала губы, шокированная словами внука. Джо знала, что Пэм ей это еще припомнит.
– Итак, чем дети будут заниматься весь день? – раздраженно спросила мать, строго посмотрев на кучу оберточной бумаги и коробок на полу.
Джо только хотела ответить, но ее опередил отец:
– Наверное, будут до конца дня играть со своими рождественскими подарками и радоваться празднику! Разве подарки не для этого делают? – заявил он вызывающим тоном. – Я никогда не понимал, почему мы все должны были каждый год по часам
Джо бросила быстрый взгляд на растерявшегося Тима, а потом посмотрела на мать. Пэм выглядела так, как будто ее только что ударили. Она сидела очень прямо, как будто окаменела и превратилась в статую скорби.
– Почему же ты тогда молчал, если так ненавидел все это? – тихо прошептала она, как раненый перед смертью.
Джим громко хмыкнул.
– Сомневаюсь, что ты бы меня послушала. Ты вообще никогда не слушала ни меня, ни детей. Хоть раз в жизни признайся в этом.
Взрослые застыли в гробовом молчании под аккомпанемент веселого свиста Томаса и радостного бормотания Софи, которые в упоении играли на полу со своими новыми сокровищами, не обращая никакого внимания на взрослых. Губы Пэм вытянулись в ниточку, и она стала нервно отряхивать идеально чистую юбку.
– Ладно, я, пожалуй, пойду готовить наш рождественский ленч, – сказала Джо с притворным воодушевлением и пошла к дверям.
Отец встал с дивана и вышел вслед за ней.
– Прости меня, детка, – произнес он, складывая посуду от завтрака в раковину.
– Не извиняйся, ты виноват не передо мной, – мягко сказала Джо. – Тебе лучше извиниться перед мамой.
– Не надо меня учить, – ответил отец. – Я просто извинился за то, что это произошло, перед тобой, вот и все.
– Папа, – обратилась Джо, внимательно посмотрев на него. – У вас с мамой все в порядке? – спросила она и в ужасе ждала ответа. Одного развода в их семье было вполне достаточно.
– Все просто прекрасно, родная, – ответил Джим, тяжело вздохнув. Он дотронулся до ее руки, а потом заботливо убрал упавшую ей на лицо прядку волос за ухо. – Мы просто слегка кусаемся и играем друг у друга на нервах. Это иногда полезно. У нас с твоей матерью накопилось достаточно яда за долгую жизнь, только я, в отличие от нее, редко позволяю себе его выпускать. Все будет хорошо, не волнуйся, девочка.
– Ты в этом абсолютно уверен? – встревожилась Джо.
Отец улыбнулся и посмотрел на нее грустными глазами.
– Уверен настолько, насколько все мы можем быть уверены в чем-либо в нашей жизни. Тебе помочь с ленчем?
Джо прогнала его из кухни и занялась овощами. Она поняла, что ее только что вежливо отшили, но решила приглядывать за отцом, чтобы не допустить дальнейших ссор между ним и матерью. В конце концов, сегодня Рождество.
В три пятнадцать, когда Пэм дослушала речь королевы, вся семья прошла в столовую, где стоял красиво накрытый большой стол. Джо постаралась сегодня от души. Стол ломился от праздничных блюд. Все расселись по местам. Отец открыл шампанское, а Тим разлил его по бокалам. Джо налила детям в бокалы ананасовый сок. Брат поднялся с бокалом в руке и постучал вилкой по его хрустальному боку.
– За нашу семью... и за тех, кому она не удалась или не удается! – провозгласил он.
Джо засмеялась и сделала первый
Только Томас и Софи были пока свободными от тяжелого бремени неудач и ошибок. Джо собиралась и дальше защищать их, но знала, что каждый обязан сам учиться жизни на своих ошибках. Джо подумала, что так происходит у всех людей на земле. Все они живут, страдают, спорят, учат своих друзей, как жить. Но когда дело доходит до себя самого, всем кажется, что у него все будет по-другому. Что человек, которого он выбрал, самый лучший в мире. Что он не способен на ложь и предательство и никогда не бросит тебя. Люди такие оптимисты в душе! Иначе никто в мире не женился бы и на земле не рождались бы дети. Посмотрев на сидящих за столом родных людей, Джо вдруг умилилась и почувствовала себя частью каждого их них.
– Эта морковь не доварилась. Ее надо было поварить еще минут пять, – услышала она недовольный голос матери.
– Прости, что? – Умиление Джо моментально испарилось.
– Я сказала, что морковь трудно жевать, – повторила Пэм и высоко подняла вилку с наколотым куском моркови вверх, как будто демонстрируя важную улику в суде.
От звука брошенного на тарелку ножа все вздрогнули.
– Господи, женщина, ты дашь нам спокойно поесть хоть раз в жизни, не слушая твою идиотскую, никому не нужную критику? – закричал Джим, краснея от гнева. – Бедная девочка так старалась, готовя все это, а ты вместо благодарности только все критикуешь!
Тим, сидевший между детьми, побледнел и обнял Томаса с Софи. Внуки с открытыми ртами в ужасе смотрели на разгневанного дедулю, которого до этого всегда видели только спокойным и добродушным.
– Все в порядке, папа, – пробормотала Джо, надеясь прекратить эту сцену, грозившую перерасти в еще один развод в их семье.
– Нет, не все в порядке, Джо, совсем не все в порядке, – твердо сказал Джим. – Морковь очень вкусная, гораздо вкуснее той разваренной гадости, которой кормила нас много лет твоя мать!
И в доказательство этого отец наколол вилкой сразу несколько кусков моркови, сунул их в рот и стал жевать, специально громко причмокивая от удовольствия.
Все остальные ели молча, уставившись в свои тарелки, как будто увидели там что-то интересное. Томас был настолько выбит из колеи, что съел ненавистную брюссельскую капусту, даже не заметив этого.
– Бабуля плачет, – доложила вдруг Софи. Джо посмотрела на мать, прикрывшуюся бокалом, но по ее дряблой щеке катилась предательская слезинка прямо в тарелку.
– Бабуля не плачет, Софи, детка, – фыркнула Пэм. – Просто картошка оказалась такой горячей, что у меня на глазах выступили слезы, вот и все. Лучше ешь свои овощи, если хочешь вырасти большой и сильной, а не смотри по сторонам.
Остальную часть ленча все вели себя чрезвычайно вежливо, беседуя о каких-то пустяках.
– Я что, дожив до тридцати лет, должен превратиться в ребенка, страдающего от развода родителей? – тихо спросил Тим, нервно переключая на пульте телевизионные программы.