Игры без чести

Самарка Ада

Скривив губы, Алена облизнулась, улыбнулась и сказала, чтобы принес не только сигарету, но еще и что-нибудь выпить. — Мне почему-то нравится, когда женщина пьет крепкие напитки, — сказал Слава, — мне вообще нравится смотреть, как женщина пьет.

Вадик впервые стал испытывать трудности со сном. Вся эта комбинация начинала складываться в будоражащую закономерность — не поленившись как-то, он отправился на Позняки, к Валерии, украв Славкину идею, сказал, что у него есть кое-что для Антошки, просили передать.

Она вышла к нему — спокойная, гладкая, неторопливая, глаза смеялись.

— А что же он сам?..

— Он сам испытывает некоторую неловкость… — начал Вадик.

— В самом деле? Да? — Валерия

стояла, прижимая к груди розовый кулек из «Будинка играшок», вся какая-то белая, большая, бесцветная, прозрачная, и там, внутри, словно сквозь кожу, было видно, обозначаясь легким подрагиванием губ, бегающим взглядом, мимикой лицевых мышц, в ней сейчас перекатывалось, нежно пульсируя, что-то, что после короткого беспредметного разговора выкатилось вдруг, как большая перламутровая бусина.

— Я ведь не могу без него жить… Все мысли, все как-то идет своей жизнью, все хорошо, но есть еще второе…

— Второе дно?

— Да, где-то так. — Все будет хорошо, — сказал Вадик и погладил ее по плечу.

По дороге в офис он напряженно придумывал благовидный предлог заглянуть к Людмиле, но, так ничего и не придумав, просто зашел к ней со словами:

— Ты заметила, что зимой неформальное общение в офисе куда более налажено, чем летом, вот ведь, казалось бы…

— Зимой пьется больше чая и кофе, тем самым на кухне и в курилке больше людей, а летом все хотят сделать работу побыстрее и смыться, — сказала она, не отрываясь от компьютера.

— Ну, я просто зашел проведать… в сезонное отсутствие наших пивопитий захотелось спросить, как твои дела.

— А, нормально.

Когда Вадик, покрутив в руках фотографию в рамке с ее стола, собирался уже двигаться в сторону двери, Людмила, будто спохватившись, спросила:

— У тебя случайно нет фотографий с нашего тренинга в Пуще-Водице?

— Не помню, кажется, были где-то, но те же, что и у всех — всем давали одинаковые диски.

— Этот тренер, Слава.

Вадик тут же опустился на один из гостевых стульев, убрал фотографию, сложил по-школьному руки, чуть подавшись вперед.

— Да, я внимательно тебя слушаю.

— То есть ты его знаешь?

— Ну… более-менее знаю.

— Хорошо, — Людмила заметно расслабилась и снова отвернулась к компьютеру, — но его же на том общем тренинге не было.

— Не было. Он вообще очень хороший тренер, человеку, пережившему клиническую смерть, всегда доступно чуточку больше в области подсознательного.

— Да, он мне об этом говорил.

— Вы поддерживаете общение после закрытых семинаров?

— Да. Временами… Вадик, а что ты знаешь о нем?

— Он достаточно одинок, ни жены, ни детей, постоянного места жительства тоже нет — квартира тут, квартира там, но надолго нигде не задерживается. — Вадик… как хорошо, что ты пришел, — она подвинулась к нему ближе, заговорщицки склонившись над столом. — Я, кажется, влюбилась!

И еще все они плакали, это было самое женское в них — елейная, спиралеобразная эфирная боль, словно пахнущая приторными духами и пудрой, не имеющий никакого практического значения клубок атласных материй, вращающийся в невесомости, и оттуда, как из подземного источника, вырывались слезы, желание бежать туда снова, делать что-то, чтобы оказаться там, в другом измерении, — вот же наркотик! — а потом начинались слезы. Чудесные, женские, когда просто хочется топнуть ножкой, и вопреки всем обстоятельствам, здравому рассудку — чтобы он был тут, рядом, чтобы быть с ним, просто потому, что так хочу. Слезы, спрятанные от всех, — какой-то соленый осадок, конденсат теплой влажной тайны. — Я сплю с мужем, а представляю его, уже сколько времени… — говорила по телефону Маша.

58

Алена вспыхнула в их жизни неожиданно и ярко, появилась, как большой красный мясистый цветок без запаха, как частичное солнечное

затмение, затянувшееся на много дней. Она не то чтобы сошла с ума, но желание обладать, всегда присущее ей, с оттенками истерической кровожадности, теперь совершенно затмило все остальное в ее жизни, и ей нужен был Слава. Быстро пронюхав, что собственная квартира Славы недоступна для свиданий, а уступать свою Вадик, несмотря на чудесные дружеские качества, не всегда готов, Алена находила какие-то случайные варианты, зачастую довольно экзотические. Оставив мужа с ребенком в торговом центре недалеко от вокзала, она мчалась сломя голову к бабкам у вокзала, предлагающим комнаты посуточно, нервно и радостно улыбаясь, сдувая с лица рыжеватую прядь, спрашивала: «А почасово есть?» И потом звонила Славе: «Ты где?» Если он отвечал пространно, то требовала агрессивно, чуть с надрывом: «Говори! Адрес?» Слава был тогда дома, сказал, где это, и, приказав: «Жди», — Алена на раздолбанном частнике мчалась к нему, потом, подъезжая, тяжело дыша, нагло, безапелляционно захватывала его — блокируя матерящимся таксистам выезд из двора. Славка спускался, она чуть высовывалась из машины, маня его пальцем, и он покорно садился. Гаркнув: «Поехали, быстро!» — Алена бросала водителю листок в клеточку с криво нацарапанным адресом какой-то норы, где в соседней комнате работал телевизор, и по коридору, шаркая тапочками, ходила глухая бабушка, а в ванную страшно было зайти, потому они и не ходили. Или в какой-то вторник или четверг в ресторане «Бакинский бульвар» отмечали день рождения одного важного человека, и Алена примчалась туда — с ярко-алой помадой, в черной кружевной блузке, подошла к столу, ни с кем не здороваясь, протиснулась к Славе, хотя он уже вставал ей на встречу, и просто за руку увела, бросая испепеляюще-победоносные взгляды на остальных женщин за столом.

Конечно, довольно быстро Слава сообразил, что брать трубку иногда категорически не следует, но в определенных ситуациях такой звонок своим жарким радиоактивным излучением будто прорезал тьму неопределенности, как было в том же ресторане, полном фальши и ощущения зря потраченного времени, и поводов отказаться от спонтанного, бурного и, главное, требующего от него лишь самый приятный минимум, не находилось.

Потом было какое-то расхлябанное недоумение, когда, сидя в кафе с Машей — совершенно случайная встреча, не предполагающая никакого продолжения, — он ответил, что сейчас в «Мандарин-Плазе», освободится минут через сорок, но Алена оказалась проворнее и ворвалась в кафе, став у него за спиной, даже не глядя на Машу.

— Быстро расплачивайся, и поехали.

Слава мягко улыбался им обеим, предложил Алене сесть, но та только поставила на стол свою сумочку и сказала:

— Слава, побыстрее, пожалуйста.

Он извинился перед Машей, оставил деньги и через мгновение был вдавлен в стеклянную стенку лифта, ее рука умело расправлялась с ширинкой, прозрачный лифт ехал вниз всего лишь с пятого этажа, и в любой момент к ним могли подсесть, но было и это залихватское, чуть наркоманское, подростковое чувство полноты жизни.

По пятницам Слава практически никогда не приходил домой раньше полуночи, так было заведено много лет, но именно в эту, почти уже летнюю, сплошь скрипящую сверчками, благоухающую цветением майскую пятницу он пришел почти сразу после работы — где-то в половину восьмого, и сразу, как переступил порог, ощутил что-то не то. Сделал несколько шагов, и в синевато-белом, впервые залитой по-летнему дымчатым вечерним светом гостиной увидел чужие светло-голубые джинсы, грубый коричневый ремень и слегка тщедушный, совершенно белый пацанский торс, и Анжелику, запахивающую черное атласное кимоно, с распущенными волосами, закрывающими почти половину бледного лица, вытянувшегося и округлившегося в замешательстве, смешанном с какой-то неконтролируемой, неуместной радостью.