Игрок
Шрифт:
Голос звучит значительно и весомо, словно лев накладывает свою лапу на добычу, объясняя всем — кто здесь царь зверей. Ему достаточно одного хорошего розыгрыша, чтобы закрыть пулю. Арнольдыч смотрит на нас поверх развёрнутого веера карт, предвкушая свой бенефис.
— Пас! — бесится Ларская.
Что же вы, ребята, эмоциональные такие. Здесь не покер, конечно, но по вам читается всё насквозь. У Арнольдыча полная рука «крупняка». Само «надуло» или Лозинский подложил — оставим вопрос открытым. Важен факт. Подтверждает это и Ларская, будь у неё хоть что-то приличное — поторговалась
Интересно, а в каких изданиях печатается этот самый Лозинский? Что-то я не припомню такого журналиста.
— Сергей Петрович, — спрашиваю, — а вы где работаете? В какой газете?
— С-с-с-с… — Ларская выпускает через зубы воздух.
Получается у неё это очень по-змеиному.
— Это к игре не относится, — раздражённо говорит Виталий Арнольдыч. — Говорите уже своё слово.
Только Лозинский молчит, выдавая тем самым роль глубоко подчинённую. Ну что же, это даже на руку. Если расклад для Арнольдыча готовил он, то картам других игроков вполне мог не уделить внимание. Обычное дело для людей с быстрыми руками и медленным мозгом.
— Мизер, — говорю.
Если хозяин обычной игры обязуется взять как можно больше взяток, то сейчас я делаю заявку не взять ни одной. Этакая игра в «поддавки». В игровой торговле почти самая старшая. Перебить меня может только «девятирная» игра или «тотус» — обязательство взять все десять взяток.
— Девять! — припечатывает Арнольдыч.
Его лицо идёт пятнами, наливается дурной кровью. Видно, что он рассчитывал на что-то меньшее. Семерную или восьмирную и сейчас рискует. Ларская от любопытства прикусывает кончик языка и становится похожа на хитрую лисичку. Чувствуется, что её симпатии на моей стороне. Женщины любят победителей.
— Мизер без прикупа!
— В соглашении это не обговаривалось! — выкрикивает Арнольдыч.
— Обратное тоже, — говорю. — Обговаривалось прикуп «в морду» не кидать, — я выразительно смотрю на Лозинского, и он опускает глаза.
«Соглашение», это договорённость перед игрой, по каким именно правилам она идёт. Преферанс существует во множестве вариаций. «Сочинка», «Ленинградка» — это только самые известные. Поэтому все спорные моменты проясняются, что называется «на берегу».
К Виталию Арнольдовичу подходит представитель жюри. Они о чём-то шепчутся. «Признанный авторитет…», — ловит моё чуткое ухо «… репутационные потери… », «…живая легенда…».
— Какой злой дедушка, — смеётся Ларская, — отнимает у мальчика игрушку.
Арнольдыч снова густо краснеет, и на меня накатывают скверные воспоминания. Сердце колотится, как ненормальное. Только не сейчас, милое. Продержись немного.
Мой «мизер» далеко не идеален. Если бы крупные карты были раскиданы по рукам моих соперников, они смогли бы подловить меня. Весь расчёт на то, Что Арнольдыч заграбастал всё себе. Единственная возможность перебить меня — объявить «десятерную», но для этого он слабоват.
— Играем, — кивает, наконец, Арнольдыч.
Они с Ларской раскладывают свои карты в открытую. Теперь будут «ловить» меня вдвоём. Проверять мизер на прочность.
Но я уже не волнуюсь. У Арнольдыча две сплошных масти и одна-единственная семёрка
— Десять очков! — громогласно сообщает ведущий. — Итого тридцать два очка! Турнир завершён, жюри приступает к окончательному подсчёту, но уже очевидно, что победителем стал Фёдор Михайлович Евстигнеев! Наш почётный гость… знаменитый…
Слышу, как громко аплодирует «прикреплённая» ко мне Юля. Все вокруг встают с мест и к горлу подкатывает давно забытый восторг победителя. Пытаюсь вздохнуть, но вслед за ним приходит боль. Она словно нож врезается в сердце.
Звуки меркнут… кто-то вдалеке зовёт врача… ещё кто-то визжит… Я ничего не чувствую и только вижу, как надо мной кружит громадная сводчатая люстра с хрустальными подвесками и свет её постепенно меркнет.
ресторан «Прага»
* * *
Первое, что я вижу, это люстра, но уже совсем другая. Простая такая штука из семидесятых. Три пластиковых плафона весёленькой раскраски. Один салатовый, второй розовый, а третий голубой, да ещё и с белыми полосками.
Точно такая же когда-то висела у меня в спальне, когда я жил на проспекте Калинина. В Переделкино я переехал ещё при Горбачеве, так что не довелось пожить на Новом Арбате.
Вообще, это очень интересный глюк, так-то в моей спальне интегрированные светильники, да и потолок тут какой-то странный. На больницу не похоже. На «Прагу», даже на какую-нибудь подсобку тоже. Где я вообще?
А потом я чувствую то, чего не было уже полвека и что разом перекрывает все прочие несуразности.
У меня начинает чесаться левая нога.
Да так сильно, что это точно не может быть чем-то вроде фантомных болей, которые нет-нет, да и преследовали меня большую часть моей жизни.
Рывком сажусь и, несмотря на сумрак, понимаю, что нахожусь не дома, а в той самой старой квартире. Модный югославский гарнитур, как сейчас помню, отдал за него премию со второй опубликованной книги, две прикроватные тумбочки, письменный стол с печатной машинкой и целый ворох каких-то смятых и разорванных листов.
Но всё это ерунда, по сравнению с тем что я чувствую своё тело ниже пояса! И не только ноги, но и ещё кое-что!
Вскочив с кровати, я осматриваю себя в зеркале Алёны, в памяти сразу всплывает имя моей пассии тех времён, когда я мог ходить и у меня всё было в порядке.
Я молод и здоров! И у меня всё прекрасно работает!
Может, так и выглядит рай для атеистов? Я снова оказался в возрасте больших надежд и пика физической формы? Или, возможно, я сейчас мотаюсь между жизнью и смертью, а сердитые медики, хрипло ругаясь колотят меня электрошоком, пытаясь вернуть в тело старой развалины заскучавшую по свободе душу?