Игрок
Шрифт:
— Именно это. Я объяснил ему, что был… что был очень перед вами виноват, что у вас были известные основания для того, чтобы…
— Иными словами, Дорн, вы ему сказали, что готовы перерезать мне горло за то, что я с вами сделал!
Дорн только моргал. Но то, что сказал Коркоран, было, по-видимому, так близко к истине, что художник продолжал так, словно слова Коркорана были сказаны им самим:
— Ренкин сказал, что может сообщить мне еще одну вескую причину, чтобы от вас избавиться. Он повел меня к себе, и мы устроились у него в кабинете, чтобы поговорить. Он говорил
— Продолжайте, Дорн: пристрелить меня во сне.
— Если говорить кратко, то именно так. Но я возражал, что опасность все равно существует, — страшная опасность, ведь вы такой отличный стрелок, а я человек мирный, мне никогда не приходилось участвовать в подобных делах.
— Вы, по-видимому, хорошо себя знаете, Дорн.
— Он сказал, что предоставит мне основания этому научиться. Начал с того, что предложил мне двести долларов.
— Так мало? Черт возьми, а я-то думал, что моя голова стоит значительно дороже!
— Неужели вы думаете, что я стал бы пачкаться за такую сумму?
— Отлично! И вы стали с ним торговаться?
— Натурально, сказал ему, что я не дурак. Сказал, что не подумаю ничего делать за такие гроши, тем более что он сам купается в деньгах. Он предложил мне триста, но я ответил, что для него эти деньги — ничто, но он пожаловался, что только что понес большие потери. В конце концов мы порешили на пятистах долларах.
— На такой большой сумме?
— К нему деньги текут рекой, — говорил Дорн с тайной завистью. — Он даже заплатил мне сотню долларов вперед. Меня ведь не проведешь, я бы ни за что не взялся за дело без аванса.
— Ну, хорошо. Значит, Ренкин купил вас за пятьсот долларов. Пока все ясно. Вы должны были проникнуть в мою комнату через окно, выстрелить мне в голову, в то время когда я спал, а затем снова выскользнуть из комнаты через окно.
— В общем и целом именно так.
— Вы можете изложить все это в письменном виде? — спросил Коркоран.
— В письменном виде? — задыхаясь, едва выговорил Дорн.
— Конечно. Вы ведь, чего доброго, можете и раздумать. Некоторые факты могут со временем выветриться из вашей памяти. Поэтому будет гораздо спокойнее изложить все это на бумаге, черным по белому, вы сами это понимаете.
— Боже мой! — пробормотал Дорн. — Но ведь меня тогда просто повесят! Вы не можете этого от меня требовать, мистер Коркоран!
— И тем не менее я должен получить письменное подтверждение, мистер Дорн.
— Вы хотите сказать, что заставите меня писать насильно?
— Именно так, милый друг. Если понадобится, я намерен применить силу. Самую грубую силу, если понадобится, мистер Дорн!
С этими словами он взял в руки свою гибкую тросточку и выразительно взмахнул ею несколько раз с громким свистом. Дорн
Этот крик так удивил Коркорана, что он замер, не в силах пошевелиться. Но, увидев, что Дорн бросился к двери, он прыгнул за ним и схватил негодяя за ворот. В тот же момент дверь распахнулась, и в комнату вбежали люди с грозным шерифом во главе.
— Шериф Нолан! — завизжал Габриэль Дорн.
— А ну-ка замолчи, что ты орешь как ненормальный? — приказал шериф без излишних эмоций. — Замолчи и сиди спокойно, болван! Когда так орут, у меня в голове мысли не ворочаются. А ну садись и расскажи нам тихо и спокойно, что здесь приключилось. Провалиться мне на этом месте, я уж думал, что кому-то горло перерезали.
— Коркоран… — заикаясь, выговорил Дорн и какое-то время не мог больше выдавить из себя ни слова, а только цеплялся за руку шерифа.
— Черт побери! — возмутился последний. — Неужели ты не можешь хоть на минуту вспомнить, что ты мужчина?
— Встаньте между ним и мной, — умолял его Дорн.
— Ты же видишь, он и не собирается тебя трогать, глупый ты человек! Он стоит спокойно и ничего не делает.
— Если он вытащит револьвер…
— Он не собирается вытаскивать револьвер, — успокаивал его шериф.
— Если я умру, — вопил Дорн, — в моей смерти будете виноваты только вы!
— Вот и ладно, — согласился шериф. — На том и порешим.
Он обернулся к остальным:
— Садитесь, ребята, и располагайтесь как дома. А дверь прикройте. Здесь так шумно, что я не слышу собственных мыслей.
Дверь была закрыта перед лицом не менее двух десятков любопытных, которые слышали крик и последовавшую за этим возню. В комнате остались только шериф и человек десять постояльцев отеля, которые выскочили из постелей и примчались, не успев даже надеть сапог. Оружие они, однако, прихватили и были готовы к бою, не зная только, кого следует защищать: Габриэля Дорна или Коркорана.
Габриэля тем временем невозможно было оторвать от шерифа. Он жался к Майку Нолану, словно только возле него можно было обрести спасение, и робко оглядывал грубые лица мужчин, которые еще минуту назад сладко спали, а теперь стояли вокруг него — волосы растрепаны, глаза суровые, брови грозно сдвинуты. Нет ничего более устрашающего, чем человек, которого только что разбудили.
— Итак, — сказал шериф Дорну, — выкладывай, что означает вся эта петрушка, если, конечно, ты что-нибудь соображаешь и способен говорить человеческим языком.
— Коркоран… — начал было Дорн и умолк, словно подавившись.
— Мы знаем, что он здесь. Ну взбодрись же, малый! Он тебя не съест. Нас здесь одиннадцать человек, включая меня, и у каждого при себе револьвер, так что мы его враз разделаем, пусть только попробует схватиться за оружие. Понятно тебе это или нет? Ты в полной безопасности, как если бы находился… в тюремной камере.
При этом ужасном слове все тело Дорна скрючилось, а лицо приобрело грязно-желтый оттенок.
— Шериф, — выдохнул он, — это все… это все… это из-за мисс Мерран.