Игрок 2
Шрифт:
— Есть! — Настя от возмущения топает каблучком, — вот он, жених мой! Фёдор!
Слыхал я в жизни про «кармические бумеранги», но впервые вижу, чтобы тот прилетал настолько быстро. Научил, на свою голову.
— Какой это жених?! — таращится на меня Васька, — это ж курортник какой-то. Накрутил мозги, да? Лапши понавешал?! Поматросить и бросить?!
Брату моя кандидатура в родственники тоже не слишком нравится, так что он, невзначай смещается вправо, перекрывая мне путь к отступлению.
Эх, блефовать, так по полной!
— Вот такой жених, — говорю, вытаскивая из кармана пиджака коробочку с кольцом из «Ювелирного».
Не в номере же его хранить, честное слово. Сейфов и банковских ячеек нет. Вот и приходится «всё своё носить с собой». Я же планировал в приличное место отправиться, а не бродить по ночным улицам.
Василий, увидев кольцо, как-то вдруг разом потухает.
— Совет, да любовь! — бурчит он.
Затем Васька молча шагает обратно к такси, словно боясь передумать, хлопает дверцей, и автомобиль уносится вдаль.
— Фёдор, значит? — брат девушки окидывает меня взглядом.
— А ты, очевидно, Сергей? — протягиваю ему руку.
Он задерживает рукопожатие, словно не собирается меня отпускать.
— Ну, пошли, Фёдор, — говорит он.
— Куда? — удивляюсь.
— С родителями знакомиться! — заявляет Сергей. — Стол накрыт, водка греется. Не пропадать же добру!
Глава 9
— Вы грибочки покушайте, — говорит мне Дмитрий Фомич, — хорошие грибочки, вкусные… Мария Семёновна сама солила прошлой осенью… Мы в зиму уже поели всё, а одну баночку оставили для особого случая.
Он смотрит на свою супругу с гордостью и нежностью. Та скромно отнекивается, но видно, насколько ей приятно. Супруги Прохоровы женаты уже двадцать пять лет.
Дмитрий Фомич в юности служил на миноносцах. На стене висит его фотография в лихой бескозырке.
После войны ходил на сухогрузах. Теперь перешёл на спокойную работу в порту, к радости Марии Семёновны.
Та учит русскому языку и литературе ялтинских оболтусов. Моя, в каком-то смысле, коллега. Самая обычная семья. Со старым тканевым абажуром-зонтиком, домашними солениями и фотоальбомами. Для моего образа жизни в последнее время — редкостная экзотика.
Глава семейства высокий, чуть нескладный жилистый мужчина с роскошными, начинающими седеть усами. Он протянул мне руку аккуратно, чтобы нечаянно не раздавить мою ладонь и очень удивился ответному крепкому рукопожатию.
Настина мама хрупкая, воздушная и слегка восторженная, что свойственно учительницам литературы, имеющим за спиной крепкий тыл. Учитывая, что с годами восторженность не прошла, тыл действительно крепкий. Глядя на неё, легко представить, какой будет Настя через девятнадцать лет.
Красивой.
— А вот поглядите, Фёдор, тут Настенька в садик пошла. — с гордостью показывает Мария
Альбом тяжёлый, с толстыми картонными страницами. Фото любительские, с чуть поплывшей местами резкостью. Наверное, Дмитрий Фомич в юности увлекался. Краешки фотографий обрезаны узорчатым резаком. Наверняка на обороте каждая подписана аккуратным учительским почерком. «Мы на пляже. Ялта 1956»
— Ну мааам… — возмущённо заявляет Настя, — Фёдору это неинтересно!
— Очень интересно, — говорю мстительно, — а здесь ей сколько?
— Три! — улыбается родительница, — Видите, губы надула? Крабов увидела и испугалась… В жизни, говорит, не зайду в это ваше море! Там всякая гадость ползает!
— Мам!
— Что «мам»? Представляете, потом этих крабов наловила и домой принесла! Они по всей ванной разбежались… А после то котят вечно находила, то щенят… Сердце доброе… вечно в дом всякое тащила… Ой… Я не про вас, Фёдор! Как неудобно получилось…
— Мы лучше с Фёдором водочки выпьем, — перехватывает инициативу Дмитрий Фомич, спасая от дальнейшего изучения фотоальбомов, и разливает ледяную «Пшеничную» по стопочкам. — За знакомство!
К неожиданной рокировке семья Насти отнеслась стойко. Хотя, понятное дело, удивились. Ушли с одним женихом, а вернулись с другим. Однако моё умение заговаривать людям зубы и располагать к себе сработало и здесь. А корочка «Союза Писателей СССР» и вовсе растопила лёд.
В эту благословенную пору недостаточно было накатать пару книжонок, чтобы считать себя «писателем». Если тебя действительно признали в этом высоком статусе, значит, не просто бумагу мараешь, а твоё творчество приносит пользу всему советскому обществу. А не какой-нибудь там «тунеядец».
— Вот, холодечиком закусите… Мария Семёновна варила… золотые руки… А вы с Настенькой как познакомились?
— Да я на встречу с читателями приходил… — говорю, — в институт в её…
— Надо же, — всплёскивает руками Мария Семёновна, — в медицинский?!
— Да не в наш же… — Настя толкает меня под столом коленкой, — в педагогический, на филфак. Меня туда Лидка притащила, она Федину книжку читала оказывается.
— А про что книга? — интересуется Дмитрий Фомич.
— Про Московский Дом моделей, — говорю. — Производственный роман.
Это да… Роман у меня там выдался на славу… Такой, что все столичные рестораны гудели.
— Как интересно, — чуть кривит губы Настина мама. — А сейчас что-то пишете?
Видимо, тема, с её точки зрения, не дотягивает до стандартов высокой литературы.
— Пишу, — говорю, — про Крымское виноделие. Историю и настоящий день.
— Прекрасная тема! — одобряет Дмитрий Фомич, — за это надо выпить!
— Димочка, — напоминает Мария Семёновна, — не забывай, у тебя сердце…
— Помню, милая… мы по последней, — подмигивает он мне.